Читаем Марлен Дитрих полностью

– Стальной магнат Тиссен сделал большое пожертвование партии. То же самое – промышленник Квандт. Даже американец Генри Форд поддерживает их. Они считают, нас может спасти только Гитлер. – Руди вздохнул. – Многие из наших лучших талантов начали уезжать. Уильям Дитерле, с которым ты работала, уехал в Америку снимать фильмы. Другие тоже. Среди тех, кто читает газеты или слушает речи, распространился страх. Мы думаем, Гитлер займет место канцлера в следующем рейхстаге. Он к этому стремится и не остановится, пока не добьется цели.

Я сцепила пальцы:

– О чем ты говоришь? Ты тоже думаешь уехать?

– Нет. По крайней мере пока. Но Хайдеде… Марлен, мы хотим, чтобы ты взяла ее с собой. Мы с Тамарой обсудили это и не отсылали бы ее, но… Знаем, ты ее любишь, только со всей этой историей с нашим браком, который нужно скрывать из-за студии…

– Забудь о студии. – Я наклонилась к нему. – Чего хочешь ты?

– Она сейчас в школе, – сказал Руди. – Нацисты пользуются поддержкой среди учителей, которые говорят детям, что евреи – наши враги. Я против того, чтобы на нее воздействовала пропаганда.

Я ужаснулась, услышав такое, но просьба Руди тоже испугала меня.

– Ты хочешь, чтобы я увезла нашу дочь от всех, кого она знает, от тебя, Тами и моей матери? Руди, она немка. Она родилась здесь, как ты и я. Я могу работать в Америке, но это не наша страна.

– Не думаю, что Германия останется нашей страной надолго.

– Ты не можешь говорить это серьезно.

– Я вполне серьезен, – мрачно ответил Руди, – каким следует быть любому, кто слышал Гитлера.

Сразу принимать решение я не стала. Уезжать я должна была не раньше апреля, а потому сосредоточилась на праздновании дня рождения Хайдеде двенадцатого декабря, а потом, через две недели – между Рождеством и Новым годом, – моего собственного тридцатилетия, которое отмечала вместе с нами вся моя семья.

Маму я нашла измученной заботами, но столь же непреклонной, как обычно. Мой успех ее тоже не впечатлил.

– Такая бессмыслица эта картина о пустыне, – сказала она. – И неужели ты всегда должна демонстрировать свои ноги и руки? Ты не такая уж худышка. Там что, новая мода – заставлять толстых женщин разгуливать полуголыми?

– Мама, – вздохнула я, – я вовсе не толстая. И у меня контракт. Я делаю то, что велит мне студия.

Она пристально посмотрела на меня:

– Или что велит тебе этот австрийский еврей? Я не говорю, что быть толстой плохо. Я говорю, что ты должна быть более благоразумной. Играть проституток и девушек из кабаре – это не достойный способ сделать карьеру.

По крайней мере, она признала, что у меня есть карьера. Я понимала, что спорить бесполезно, так как ее убеждения были высечены на камне. Дала ей денег, попросила, чтобы она перестала работать экономкой (чего она не сделала), и повидалась с Лизель, которая была счастлива в браке, но печалилась из-за своей неспособности выносить ребенка. Во время грустного вечера с дядей Вилли, бизнес которого страдал от всеобщего экономического упадка, я узнала, что Жоли все-таки бросила его, из всех возможных мужчин выбрав авиатора. Мой дядя был безутешен. Я обнимала его, давала советы и тоже снабдила деньгами. Меня так и подмывало спросить о его гомосексуальности, но я не хотела вытягивать из него признание или побуждать к активному отрицанию. Жоли ушла, какой теперь смысл допытываться? Кроме того, это был его секрет, пусть даже стоивший ему брака.

Потом я отправилась по своим старым излюбленным местам: в кабаре на Ноллендорфплац, в академию Рейнхардта, в ревю Нельсона и прочие заведения, где когда-то выступала. Меня встречали с радостным нетерпением, как долгожданного гостя, приглашали выпить и пообедать. Моя слава оказалась такой, что избегать внимания не удавалось. Однажды вечером я прибыла в «Силуэт» инкогнито, одевшись в мужское пальто и мягкую фетровую шляпу, однако меня опознали за несколько секунд. Толпа забесновалась, с меня стали сдергивать одежду; пришлось тащиться к задней двери. А когда я пришла на новое шоу Фридриха Холлендера, публика не давала начать представление, пока я не вышла на сцену и не спела. В конце концов у меня не осталось другого выбора, как только принять неотступные просьбы «УФА» явиться на студию и записать на немецком несколько песен из моих спектаклей и фильмов для выпуска ограниченного количества пластинок.

Мне хотелось чувствовать себя польщенной. Германия не забыла меня. Но я впервые поняла, что, возможно, никогда не смогу вернуться и жить в своей стране. Здесь я была слишком заметна и не имела мускулов американской киностудии для защиты. Стать знаменитой – это была цель моих стремлений, но реальность произошедшего не наполняла меня радостью так, как мне рисовалось в воображении. Я обнаружила, что слава может сглодать без остатка целые куски моей жизни и я никогда не смогу восстановить их.