– Тебе бы эта новость понравилась? Ну что же, есть у вас тут что-нибудь еще подходящее для меня? Только не обувь. У меня ее много, и у вас слишком большие лапы.

– Liebchen, ты раздеваешь нас, как мальчишек, – протянул Иветт. – Чего еще ты хочешь? Она девчонка из кабаре. Ей нужно обходиться тем, что у нее есть. Хотя, – сказал он, задумчиво разглядывая меня, – ты можешь дать ей немного от себя.

– Чего, например? – с энтузиазмом спросила я.

Красные губы Иветта растянулись в понимающей улыбке.

– Я уверен, ты что-нибудь придумаешь. Ты всегда знала, как потрафить клиенту.

На следующий день Руди отвез меня на студию на машине. Фон Штернберг показал ему съемочную площадку, скрывая под маской радушия злость на то, что я ушла с примерки. Закончив экскурсию и окинув меня недобрым взглядом, он не удержался от замечания:

– Я слышал, наши костюмы пришлись вам не по вкусу.

– Они очень красивые, но едва ли…

Моя уверенность в том, что в «Силуэте» я сделала хороший улов, испарилась. Фон Штернберг смотрел на меня хищной птицей, будто хотел сказать: мол, не знаю, кем ты там себя воображаешь, но я раздумываю, не сожрать ли тебя на ужин.

На помощь мне пришел Руди.

– Знаете, герр фон Штернберг, Марлен часто выбирает костюмы сама, – сказал он. – У нее безошибочное чутье на персонажей, и она очень старалась, работая над образом Лола-Лолы. Может быть, вы дадите ей несколько минут, чтобы показать вам результат? Я считаю, что с Марлен всегда лучше смотреть, чем слушать.

Фон Штернберг хмуро зыркнул на моего мужа, который был на голову его выше и выглядел безупречно в сером фланелевом костюме. Я вспомнила слова Иветта: «Он ненавидит женщин» – и подумала, что он может не питать симпатий и к некоторым мужчинам. Руди был наделен всем, чего недоставало фон Штернбергу, по крайней мере в физическом плане.

– Очень хорошо, – уступил режиссер, хотя и выказал язвительность своим тоном.

Закинув на плечо сумку, я зашла за стеллаж из ящиков со съемочным реквизитом, сняла пальто и брюки и надела вместо них панталоны с оборками, тунику без рукавов, рваные чулки и белые туфли на низком каблуке, которые окунула в вино и поскребла наждачной бумагой, чтобы они выглядели изношенными. В последний момент я прихватила свой шелковый цилиндр. Немного себя, как советовал Иветт. Что могло подойти лучше, чем какая-нибудь подлинная деталь моего образа певички из кабаре?

Когда я вышла из-за укрытия, раскачивая бедрами, выставив вперед таз и развязно зазывая, как делали девочки, то увидела одобрительно улыбавшегося Руди и стала ждать.

Фон Штернберг будто окаменел. Потом сказал:

– Я понял.

Я уперла руку в бедро:

– Она бедна и не может покупать себе новые вещи, поэтому я подумала…

– Да. – На лице режиссера появилось выражение, смысл которого расшифровать было невозможно. Он повернулся ко мне спиной и сказал Руди: – Вы правы. У нее безошибочное чутье. Поэтому я ее и пригласил. Вы не отобедаете со мной, герр Зибер? Думаю, пришло время свести более близкое знакомство.

И они оставили меня там, в костюме Лола-Лолы.

Фон Штернберг мог не признавать поражений, но все равно я выиграла.

Глава 3

Она – запретная фантазия каждого мужчины. Голубой шелковый цилиндр. Черное платье без рукава с разрезами, откуда выглядывают панталоны девочки-школьницы. На шее повязана косынка с обшитым блестками краем. А чулки, которые прицеплены к поясу тугими резинками, плотно обтягивают ноги. Она такая аппетитная, такая развязная. Зрители, затаив дыхание, следят за ней и ждут, когда же отцепится резинка. Она ходит руки в боки по запруженной народом сцене, выделяясь на фоне своих чумазых товарок – курящих сигареты, чересчур ярко накрашенных женщин в платьях с оборками, – и наконец делает знак одной из них, сидящей на бочке. Та отвечает возмущенным взглядом, но уступает место.

Лола-Лола устраивается на бочке, сбоку от нее на проводе покачивается чучело чайки. Женщина закидывает ногу на ногу, обхватывает руками коленку и, откинувшись назад, мурлычет:

– Снова влюбляюсь. Никогда этого не хотела. Но что делать девушке? Я не могу удержаться…

Ее бархатный от дыма голос пронзает насквозь, как кинжал. Напевая себе под нос, она смотрит в сторону увешанного спасательными кругами балкона, где сидит профессор Рат, почетный гость поневоле. Пухлые руки с короткими пальцами сложены перед грудью, будто он молится, за его спиной находится носовая фигура корабля в виде гологрудой сирены. А сирена на пестрой сцене внизу улыбается ему таинственно, будто что-то знает, будто чувствует его нарастающую эрекцию, манит его взглядом, зазывает…

– Самка! – взвыл фон Штернберг. – Опустите трусы. Мне виден ваш разрез.

С балкона раздался гогот Яннингса:

– Мне он тоже виден. Прямо отсюда.

Я быстро сдвинула бедра, едва не свалившись с бочки, и с мольбой сказала вылезшему из ящика с камерой режиссеру:

– Это белье. Оно растягивается. Мы снимаем уже сотый дубль и…

– Уже сто первый, – перебил он меня. – Еще раз. И попытайтесь на этот раз не забыть, что цензоры не оценят ваших лобковых волос в кадре, как бы вам ни хотелось их показать.