Читаем Марлен Дитрих полностью

Ростом он был не выше пяти футов пяти дюймов, то есть на несколько дюймов ниже меня, и ходил в жокейских сапогах на толстой подошве, в которой, как я подозревала, были сделаны «лифты» – вставки, чтобы казаться выше. Насколько я могла судить, он был ладно скроен, хотя носил ядовито-зеленый бархатный сюртук, джодпуры – брюки для верховой езды, которые увеличивали объем его бедер, белые перчатки и шарф с бахромой. На голову был надет, будто в последний момент перед выходом, шлем авиатора. В руке он держал офицерскую трость – эта манерная деталь придавала его облику налет аристократизма, ушедшего в прошлое вместе с империей. Он метался туда-сюда со своей тростью, тыкал ею в мою сторону, а я смотрела на него с напускной скукой.

Он меня не выносил. Мог третировать просто для того, чтобы потешить душу, ведь я знала, какая он важная птица и каким полезным для продвижения карьеры может оказаться его внимание, невзирая на всю его эксцентричность.

Кто не знал Джозефа фон Штернберга!

Сначала я в это не поверила. Когда после вечернего представления в «Берлинере» за кулисы были доставлены его визитная карточка и записка с вызовом на принадлежавшую «УФА» студию «Бабельсберг», я это проигнорировала. После шести подряд вечерних и дневных представлений у меня не осталось ни сил, ни чувства юмора, чтобы оценить шутку. Но тут в нашу общую гримерную вошла Роза Валетти – ставшая актрисой звезда кабаре, чьи задиристая физиономия и скрипучий голос очаровывали наших зрителей.

Она стала бранить меня:

– Фон Штернберг приехал сюда из Голливуда. Он может сделать тебе карьеру. Посмотри на Эмиля Яннингса: роль в «Последнем приказе» Штернберга принесла ему главную награду Американской киноакадемии. Яннингс занят в главной роли в его новой картине – первом звуковом фильме нашей студии «УФА» по роману Манна «Профессор Унрат». Меня отобрали сыграть одного из второстепенных персонажей. Если он хочет попробовать тебя на роль, на любую роль, Марлен, ты должна пойти. Кто угодно дорого бы дал, чтобы работать со Штернбергом.

Руди эхом вторил словам Розы. Обустроив домашний очаг с Тамарой, он снова стал интересоваться моей работой.

– Фон Штернберг действительно очень знаменит. Его «Подполье» и «Пристани Нью-Йорка» хвалят за уникальную манеру использования света и тени. А ты к тому же работала с Яннингсом в «Трагедии любви». Может быть, он замолвит за тебя словечко.

– Яннингс?! – Я грубо хмыкнула. – Он уехал в Голливуд, чтобы стать звездой. С чего ему вообще меня помнить, тем более рекомендовать кому-то? Мы снимались вместе всего в одном фильме, да и то давным-давно.

– Но ты явно произвела на кого-то впечатление, – не унимался Руди. – Правда, я слышал, что фон Штернберг не уважает актеров. Говорят, он считает, актеры должны делать, что им говорят, и все.

– Тогда он ничем не отличается от других режиссеров, – отозвалась я, однако была уже достаточно заинтригована, чтобы отказаться от свободного утра и совершить поездку через весь город на студию.

Я не сомневалась, что фон Штернберг ищет статистов или исполнителей эпизодических ролей. Но мое жалованье в тысячу марок уходило на личные расходы, а также на Руди, Тамару и Хайдеде. Несколько дней работы на съемках – не важно, в какой роли, пусть даже самой незначительной, – пополнили бы мой кошелек. Да и упоминание фон Штернберга в резюме не повредило бы.

Когда нас представили друг другу, он проявил не больше дружелюбия, чем всякий режиссер. Вид имел безразличный, и в кабинете при нем находился всего один помощник – вертлявый молодой человек, державший в руке единственный листок бумаги. Не было ни камеры, ни ламп, ни гримеров. Это было прослушивание, а не кинопробы, и я почувствовала себя обманутой, когда ассистент передал мне свой листок, а фон Штернберг сказал:

– Читайте.

– Какие реплики? – спросила я.

– Любые, – ответил режиссер, стягивая перчатки, чтобы вправить сигарету в длинный белый мундштук, который вполне мог быть взят из моего реквизита в «Двух галстуках-бабочках».

Я обратила внимание на его руки – нежные, с тонкими, как у ребенка, пальцами, потом подняла глаза и увидела, что его взгляд сфокусирован на мне. Я посмотрела на листок. Лола-Лола? Из книги Манна я помнила не слишком много, но персонаж с таким именем на память не приходил. Там была портовая проститутка по имени Роза, чья ветреность разрушает жизнь профессора Унрата, главного героя романа. Была ли эта Лола-Лола товаркой Розы, придуманной для адаптированной версии сюжета?

– Любые, – повторил фон Штернберг, но там оказались слова одной только Лола-Лолы.

Я произнесла реплику:

– И ты не пришел встретиться со мной?

Он перебил меня:

– Еще раз. Теперь по-английски.

Я перевела строчку и повторила ее с утрированным произношением, как привыкла петь, ведь я редко разговаривала на английском.

Режиссер оборвал меня, взмахнув тростью:

– Теперь пройдитесь!