Читаем Марлен Дитрих полностью

Я настороженно замерла. Мы ни разу не разговаривали наедине. Герр Хельд не был склонен откровенничать, тем более со студентками. Однако я заметила, с какой жадностью он смотрит на нашего главного героя, и подумала, что, наверное, он хочет дать какие-то комментарии личного характера.

Хельд сложил на груди руки, и я сказала:

– Я не опозорю академию и сыграю хорошо…

Он приподнял бровь, заставив меня перестать изливаться в заверениях.

– Вы сыграете хорошо, – начал герр Хельд, а я стояла перед ним и мяла в руках шляпку. – Вы прекрасно подходите для этой роли. Но вы не Людмила. Пока нет. – Он сделал паузу. – Sie müssen mehr ficken. – (У меня отпала челюсть.) – Вы говорите по-немецки? – спросил он. – Я сказал, что вам нужно больше трахаться. – Засунув руку в карман, он извлек оттуда портсигар. Щелкнув зажигалкой, закурил, выпустил дым и объяснил: – Чтобы быть Людмилой, вы должны знать, какие чувства она испытывает, что ощущает, чего жаждет. Для Людмилы секс – оружие. Зрители хотят презирать ее, а вы должны сделать так, чтобы вместо этого они ее пожалели.

Я не могла произнести ни слова. Он говорит мне комплименты?

– Если вы этого не сделаете, – продолжил Хельд безапелляционным тоном, – то провалитесь. Вы созданы играть соблазнительниц, женщин без целомудрия, тех, что должны спасаться сами. Я видел ваши фотографии и рекламные плакаты, на которых вы позируете, и в ревю тоже вас наблюдал. Я знаю, о чем речь. Вы не можете играть невинных простушек или трагических героинь, хотя, как всякая инженю, отчаянно хотите сделать это. Каждая девушка мечтает быть Анной Карениной, но такие, как вы, не рождены для этого.

Он видел меня в ревю? Я его ни разу не замечала, но как мне было его разглядеть в облаках дыма и среди сотен лиц, которые сливались в одно плотоядное выражение? К тому же я никогда не задерживалась после представлений. В отличие от остальных девушек, намеренно спускавшихся в зал, чтобы потереться вблизи толстосумов и выманить у них наркотики или деньги, я сразу уходила домой через боковую дверь, как бы ни была привлекательна возможность немного подзаработать.

– Вы живете с женщиной, – вновь ошарашил меня Хельд. – Я видел вас вместе после экзамена. Я не в претензии, если вам так больше нравится. Но женщины не могут трахаться, как мужчины. Людмила не лесбиянка.

Он замолчал, но не сводил с меня взгляда.

Я положила сумку и скомканную шляпку обратно на стул. А когда начала расстегивать пальто, Хельд засмеялся:

– Не обижайте меня. Вы не в моем вкусе. – От стыда у меня запылали щеки, и он добавил: – Но другие не откажутся. Половина мужчин в академии, я полагаю, и еще некоторые болваны, которые приходят на ваше ревю. Поклонников у вас хватает. А вот чего вам недостает, так это призывности.

Хельд был отвратителен. Представив себе, что сказала бы мама, услышь она этот разговор, я холодно ответила:

– Вы предлагаете мне заводить шашни с кем попало, как будто я шлюха?

– Так вы и есть шлюха. – Он бросил сигарету на пол, раздавил ее каблуком и сказал: – Все мы, выступающие на сцене, чтобы заработать на жизнь, – шлюхи. Мы берем с публики деньги за развлечение в течение определенного времени. Мы притворяемся теми, кем нас хотят видеть, чтобы помочь зрителям забыть о тяжелой жизни, а самим почувствовать себя любимыми. Мы отдаемся им ради аплодисментов. Если разобраться, это ничем не отличается от того, чем занимаются шлюхи.

Вдруг меня разобрал смех.

– Думаю, я не согласна, если вы так на это смотрите.

– А иначе на это нельзя смотреть, – сказал он, улыбнувшись; улыбка у него была премерзкая, как у жабы. – Считайте, что это частный урок в реалиях нашей профессии. Отдайтесь публике – и вас будут обожать. Солгите ей – и заработаете лишь презрение. Никто не желает знать, что его обманывают. Трюк состоит в том, чтобы заставить их поверить в вашу искренность, когда ее нет и в помине.

Хельд отвернулся. Подобрав свою сумочку и шляпку, я торопливо вышла из репетиционного зала в лиловую ночь. Я знала, что должна была бы ужаснуться.

Но не ужаснулась.

До пансиона я добралась поздно. У меня из-под носа ушел трамвай, а потом и автобус.

– Где ты была? – спросила Труде, выйдя из своего закутка. – У тебя ведь сегодня выходной в ревю? Герда так сказала. Она уже два раза звонила.

– Да?

Я чуть не вытаращилась на нее. Герда звонила по нескольку раз в неделю – из Мюнхена или Ганновера, где бы ни оказалась, невзирая на то что телефонная линия у Труде была совсем хилая и мы едва слышали друг друга.

– Она что-нибудь просила передать? – поинтересовалась я.

– Сказала, перезвонит позже. И еще чтобы ты, когда вернешься домой, никуда не уходила и дождалась ее звонка, – ответила Труде и улыбнулась как-то тревожно. – Герда беспокоится за тебя.

– Да, – я тоже выдавила из себя улыбку, – конечно, она беспокоится.