Читаем Марлен Дитрих полностью

Я посмотрела в зеркало, висевшее в спальне, зажав телефон под ухом. Я выглядела… старой. Измученной. Худой и неухоженной, челюсть была в синяках и все еще болела. Я выглядела той, кем была: сорокатрехлетней бывшей кинозвездой, которая с трудом пробралась сквозь ад. Я была в состоянии все вернуть, это несомненно. Но мне нужно время. А счета ждать не станут.

– Я оставила кое-какие украшения в сейфе в Швейцарии, мои изумруды и бриллианты. Могу попросить, чтобы их оценили и прислали то, что мне нужно.

– Конечно, но лучше повремени с изумрудами. Я постараюсь напомнить о тебе. Тут все меняется, ты знаешь. После войны появились новые возможности, независимые продюсеры и режиссеры. Звезды начинают бросать вызов системе, а ты получаешь письма от фанатов тоннами. У меня есть целая куча открыток и писем от жен и подружек солдат, которые видели тебя на фронте, все благодарят тебя за помощь их мужчинам. Америка любит тебя, Марлен. Просто мне нужно доказать это студиям.

Мне не понравилась идея, что Эдди будет использовать письма моих поклонников, чтобы обеспечить мне доступ обратно в тот мир, который я сама покинула. В отличие от других звезд, которые сделали то, что должны были для поддержания военных усилий, но не поставили под угрозу свою коммерческую экранную привлекательность, я совершенно удалилась от дел, чтобы полностью отдаться той единственной цели, которая имела для меня значение. И хотя с момента возвращения я мало что успела увидеть, но мне не показалось, что Америка сильно изменилась. Это смутило меня больше всего. На мой взгляд, перемены произошли совсем ничтожные. Война отсюда выглядела далекой. Среди небоскребов и деловой суеты трагические события на фронте сокращались до газетных заголовков. Солдат привозили домой на кораблях в мешках для трупов, или они цеплялись за жизнь, лишившись конечностей, ослепленные слезоточивым газом, оглохшие от контузий. Никого это, похоже, не тревожило. В барах и ресторанах было полно народу. На Бродвее все так же шли пьесы. Фильмы продолжали снимать, хотя Европа стонала под обломками, а Япония сжалась в комок после атомной бомбардировки Хиросимы.

15 августа 1945 года Япония капитулировала. Вторая мировая война подошла к своему сокрушительному финалу.

Нью-Йорк взорвался – транспаранты, шампанское, ликование на улицах. Я смотрела на это с террасы квартиры Руди, где стояла в банном халате: картина напоминала сцену из одного моего фильма с фон Штернбергом – веселое беснование, скатывающееся в недельный разгул. И ни у кого не было ни малейшего представления о том, какую дань собрала эта война.

Тогда я поняла, что моя личная битва только-только началась.

Как и в тот день в Париже, когда мы поссорились с Руди, я не знала, кто я теперь.

– Ты должна съездить туда, – посоветовал муж.

Я пробиралась в косметические кабинеты, используя свое имя вместо денег. Эдди не преувеличивал мою популярность. Набралась целая рать специалистов, которые выказывали активное желание превратить меня снова в Дитрих. Я набрала несколько фунтов веса, что было необходимо, подверглась интенсивному очищению кожи лица и бесчисленному количеству массажей и прочих процедур. И вот я начала опять походить на саму себя, несмотря на вороньи лапки в уголках глаз и новые линии на лбу. Макияж мог скрыть это. Подтяжка лица ликвидировала бы полностью. Косметический хирург в Нью-Йорке, которого рекомендовал мне врач, лечивший мою челюсть, предложил сделать подтяжку бесплатно, попросив взамен, чтобы я посоветовала другим голливудским дамам обращаться к нему. В тот момент я не решилась: слишком много скальпелей и больниц пришлось мне повидать за последнее время.

– Эдди не сообщал, что кто-то хочет со мной увидеться, – сказала я, когда Тамара опорожнила мою пепельницу и косо посмотрела на меня.

Она проходила лечение, чтобы справиться со своими нервами, принимала лекарства и поэтому бросила курить, хотя вообще никогда не курила так много, как я или Руди. Мой челюстной хирург тоже посоветовал мне избавиться от этой привычки, сказав, что курение способствует развитию инфекции и вообще вредит.

– Не понимаю, – продолжила я, – почему мне нужно унижаться и ехать туда, куда меня никто не звал.

– Марлен, – вздохнул Руди, – ты не можешь сидеть здесь всю оставшуюся жизнь. Конечно, тебе страшно, но…

– Я не боюсь! – резко оборвала его я. – Просто еще не готова к бою. Голливуд никогда не мог понять, что со мной делать. Я за все бралась на свой страх и риск. И я помню, что не перестала быть немкой. Никто не хочет смотреть фильмы с немецкой роковой женщиной.