Дома проблемы с Хайдеде привели к тому, что она самостоятельно отправилась жить с Руди и строить свою актерскую карьеру. Несмотря на мое решение быть более внимательной к дочери и надежды на то, что изучение актерского мастерства остудит ее энтузиазм, долгие дни на съемках и вечера в кафе лишили меня возможности узнать о внезапном романе Хайдеде с однокурсником, пока она не объявила о помолвке. Никакие мои слова и протесты на нее не подействовали, она продолжила с ним встречаться. Я считала избранника дочери посредственностью без будущего и сомневалась в том, что Хайдеде действительно любит его. Она выглядела потерянной, смущенной, и снова я винила себя. Однако Хайдеде проявила упрямство, как я. Мы с Руди из принципа не присутствовали на ее свадьбе. Тем не менее после отъезда молодых в свадебное путешествие я зашла к ним в квартиру, распорядившись доставить туда кое-какую свою мебель, сданную на хранение (сама я жила в тесном бунгало), и расставила ее, после того как отскребла там все от подоконников до пола. В платке и переднике, без макияжа. Управляющий домом принял меня за горничную, дал два доллара чаевых и предложил поискать работу у других жильцов. Я подумала: мама гордилась бы, что я не разучилась вощить полы.

Через шесть месяцев Хайдеде, или Мария, – теперь, отказываясь от своего детского имени, она хотела, чтобы ее называли так, – признала, что ее брак был ошибкой. Она подала заявление на развод. Когда я спросила ее о причинах, она ответила бесстрастно:

– Не хочу об этом говорить. Этого не было.

Мы с Руди уговаривали ее продолжить учебу в Нью-Йорке. В Голливуде она никогда бы не избавилась от моей тени, к тому же подготовка к сцене, говорили мы ей, была жизненно необходима для преодоления трудностей ремесла. При этом мы оба испытывали опасения по поводу ее надежд сделать карьеру во время мировой войны.

Однако молчание дочери было мне понятно. Я сама не хотела говорить о том, почему отказалась отправиться на Бродвей. Предложение сыграть главную роль в пьесе «Одно прикосновение Венеры» должно было наполнить меня радостью. Продюсеры обхаживали меня. Курт Вайль, прозябавший в Париже, но теперь счастливо устроившийся в Америке, написал музыку. Роль была идеальной – статуя Венеры оживает, но только для того, чтобы обнаружить: смертная жизнь – это не то, что она рисовала в своем воображении. Во время визита ко мне с целью вырвать согласие Вайль был полон энтузиазма. Все было задумано с расчетом на мои таланты.

– Вы так и не исполнили то, что я написал для вас в Париже, – сказал он. – Но теперь у вас будет много песен, вы станете всеобщей любимицей на Бродвее.

Много песен, поняла я, это слишком. Поняла сразу, как только попыталась прикинуть, чего это будет стоить. Мне придется демонстрировать мастерство в исполнении сложных музыкальных пассажей Вайля, но, мало того, я ведь не работала на настоящей сцене уже пятнадцать лет, и роль требовала вокального диапазона, которым я не обладала. И вообще, героиня была слишком обольстительна, даже для меня. Я больше не Лола-Лола, сколько бы ни силилась изобразить обратное. Вайль рассердился. Я сослалась на то, что должна выполнять связанные с войной обязанности, и вместо меня взяли Мэри Мартин, после выступлений которой в театре стены ходили ходуном.

Я не жалела об отказе. Ожидая, пока ФБР проверит и одобрит мое заявление в USO, я получила телеграмму от Габена. Он находился в Алжире, его переезд во Францию откладывался. Разумеется, он вступил в танковый полк войск Свободной Франции; нацистские машины были призовыми целями для союзников. «Великолепная. Я счастлив». Не было никакой возможности послать ему в ответ хоть словечко. Его телеграмму проверяли в нескольких пунктах, поэтому она шла ко мне не одну неделю, но меня ободрило то, что Жан думал обо мне.

Я остановилась у Руди с Тамарой, проследила за тем, как Мария устроилась в своей новой академии, и, окрыленная новостями от Габена, приступила к репетициям с аккомпаниатором Дэнни Томасом, комиком, выступавшим в ночных клубах. Он научил меня, как увлекать темпераментную публику; как создавать впечатление, что заготовки произносятся спонтанно; и самое важное – как выступать без камер и подсветки. Бродвей, может, и был для меня слишком большим испытанием, но ведь я всю жизнь играла Дитрих. Что до самого́ номера, составленного из моих наиболее популярных хитов, все, что мне было нужно, – это не забывать о столовой Бетт.

2 апреля 1944 года под именем майор Дитрих, на тот невероятный случай, если меня захватят и потребуется обращаться со мной по-военному, я вместе со своей труппой и взводом новобранцев впервые в жизни взошла на борт самолета. Это оказался транспортный С-54. Место назначения было названо только после взлета.

Мы направлялись в Касабланку, в Марокко.

Я посчитала это добрым знаком.

Глава 4