Читаем Маркиз де Сад полностью

В других отношениях фантазия и реальность совершенно не совпадали. В Ла-Косте давно не существовало гарема, и режим сексуальной тирании пал, чего не могло случиться на страницах прозы Сада. Все же отдельные моменты «120 дней Содома» словно являются отражением стоящей за ними действительности событий «Скандала маленьких девочек», имевших место зимой 1774—1775 года. В заключительной части романа, устав от прочих наслаждений, епископ соблазнился задом одной швейцарской девушки, девятнадцати лет от роду, в которой угадывается образ Готон. Она скорее относится к кухонной прислуге, чем к избранницам гарема. Когда герои завершают с ней свои дела, ее, порядком утомившуюся, снова отправляют на кухню для выполнения непосредственных обязанностей. В этот момент происходит единственный в романе эпизод неповиновения. Повара, угрожают, что, если господа будут посягать на домашнюю прислугу, прислуживать около плиты станет некому. Епископ, банкир, президент и герцог могут иметь в своем распоряжении пол-Франции и всех девушек на ее территории, но они скорее умрут с голоду, чем станут сами себе готовить. Суть социальной иронии, состоящей в том, что оргия аристократов могла быть сорвана бунтом кухонной прислуги, несет в себе ощутимый отклик событий в Ла-Косте и напоминает о непосредственном соседстве спальни Сада с комнатой швейцарской служанки.

Но за удовольствия «120 дней Содома» в скором времени пришлось расплачиваться. Весной и летом 1775 года маркиз впервые почувствовал, как против него ополчился почти весь свет. Преданной оставалась лишь Рене-Пелажи. Наряду с угрозами, исходившими от разъяренных родителей юных девушек, дошло до него порицание, высказанное дядей, аббатом де Садам, требовавшим изоляции племянника как человека с помрачившимся умом. С другой стороны, священника утомляло присутствие у него беглянки. Теперь, когда ее раны зажили, ему не терпелось поскорее избавиться от нее. Ему надоело ухаживать за ней и «проявлять внимание к людям, которые никогда не проявляли его по отношению ко мне, и с кем я больше не хочу иметь ничего общего». Его, однако, удалось убедить, чтобы девушка пожила в Сомане еще некоторое время и никто, кроме доктора, назначенного самой мадам де Монтрей, ее не осматривал. Президентша де Монтрей встревожилась, услышав, что в Сомане живет один безвестный врач, которого аббат де Сад мог пригласить для осмотра особы, находившейся на его попечении.

В апреле мадам де Монтрей настоятельно попросила Гофриди, дабы тот проверил, имелись ли у девушек следы плохого обращения, или все — не более чем «детские жалобы». Девушку в Сомане решили оставить на всякий случай, так сказать, подстраховаться. Что она говорила? Кому? Освободить аббата де Сада от ее присутствия посчитали возможным только с наступлением осени, когда непосредственная опасность уже не угрожала. Но даже и тогда ее передали под наблюдение Рипера, управлявшего от имени Сада имением в Мазане.

Враждебность мадам де Монтрей Сад пытался пресечь с первых моментов ее проявления. Он уговорил Гофриди написать ей о своем почтительном уважении к ней. То, что это не соответствовало действительности, ничуть не беспокоило его. Маркиз совершенно уверился в том, что причиной всех его несчастий являются Монтрей. Если бы их удалось заставить замолчать, ничего бы не пришлось бояться. Мадам де Монтрей снова занималась свойственной ей двойной игрой: с одной стороны, она подкупала очевидцев, кто мог бы свидетельствовать против ее зятя, с другой — старалась упечь его в такое место, сбежать откуда он уже не смог бы.

В начале апреля Сад покинул Ла-Кост, чтобы возобновить странствования по Франции. Судьба привела его в Монпелье, вероятно, когда он укрывался в фамильном поместье ма де Кабан, близ Арля. Вскоре маркиз снова очутился в Бордо, а затем — Гренобле. Эти путешествия сделали его мастером описаний авантюрного романа, что хорошо проявилось в «Жюстине» и коротких литературных произведениях с их точными зрительными образами места действия и уместностью деталей. Пока Сад отсутствовал, сплетни, обвинения и подкуп продолжались. У Нанон родился и умер ребенок. Она покинула Ла-Кост, прихватив с собой, по словам Рене-Пелажи, какое-то серебряное блюдо. Ее арестовали, согласно все тому же lettre de cachet и заключили в исправительное заведение в Арле. Той же осенью мадам де Монтрей заверили, что с Нанон провели беседу адвокат и хозяйка заведения. Та, хоть и обладала «острым язычком», но находилась под опекой тех, кто знал, как заставить ее «успокоиться».

Мадам де Монтрей потрудилась на славу, дабы направить жалобы и контроль в выгодное для себя русло. Естественно, она, чувствовала, что имеет право на некоторую передышку от проблем, устроенных ей деяниями зятя. Но уже 3 мая председатель парламента Экс-ан-Прованса сообщил ей о возвращении Сада в Ла-Кост, который «снова предается излишествам всякого рода».