Читаем Маркиз де Сад полностью

— Все девушки принца, — продолжал Сармиенто, — их двенадцать тысяч — подразделяются на четыре класса. К той или иной группе он относит женщин после того, как ему в руки юных особ передает выбравший их для него мужчина. Самые высокие и сильные девушки, прекрасного телосложения, составляют отряд, из которого формируют охрану дворца. Группа, известная под названием «пятьсот рабынь», составлена из тех, что подчиняются охранницам, о которых я уже говорил. Сюда обычно входят девушки в возрасте от двадцати до тридцати лет. На них лежит ответственность обслуживать принца во дворце, а также ухаживать за садом. Как правило, они созданы для выполнения лакейской работы. Третий класс составлен из девушек в возрасте от шестнадцати до двадцати, помогающих при жертвоприношениях. Прекрасные создания для приношения жертвы богам выбираются именно из этой группы. Четвертый класс составляют наиболее красивые и прелестные девушки младше шестнадцати лет. Из этой группы отбираются юницы для интимных утех принца. Если бы попалась белокожая девушка, ее сразу бы определили в этот же класс.

— А такие попадались? — торопливо перебил я.

— Пока нет, — ответил португалец, — но принц жаждет иметь их. Он прилагает всевозможные усилия, чтобы заполучить хотя бы одну.

При этих словах надежда, похоже, возродилась в моем сердце.

— Несмотря на такое групповое деление, — продолжал португалец, — девушки любого класса могут стать объектом жестокости тирана. Когда он выбирает ту или иную, то посылает офицера, дабы нанести ей сто ударов плетью. Этот признак благосклонности походит на носовой платок султана Византии. Он свидетельствует о чести, выпавшей на ее долю. Потом она следует во дворец, где удостаивается свидания с принцем. Поскольку в один день он использует значительное количество девушек, сообщение, о котором я говорил тебе, получают каждое утро множество избранниц.

Мысль об этом заставила меня содрогнуться. «О, Леонора, — сказал я про себя, — если ты попала руки такого чудовища, и я не могу защитить тебя, может ли быть, чтобы твое прелестное тело, обожаемое мною, оказалось так неучтиво высечено?»…

Я последовал за свои проводником, который проводил меня в особняк, построенный в стиле покоев принца, разве что без того размаха. На камышовых подстилках два молодых негра накрыли нам ужин. Мы сели на африканский лад, поскольку наш португалец стал настоящим туземцем, переняв нормы нравственного поведения и обычаи местного народа, в обществе которого очутился.

Принесли кусок жареного мяса, и мой набожный господин произнес благодарственную молитву (ибо религиозные убеждения никогда не покидают португальцев), затем предложил мне ломтик разрубленной туши, поставленной на стол.

Меня помимо воли проняла дрожь.

— Братец, — сказал я с нескрываемым беспокойством, — дай мне честное слово европейца. Не может ли это блюдо, которым ты меня сейчас потчуешь, случайно быть кусочком бедра или попки одной из тех девушек, чья кровь совсем недавно пролилась на алтарь твоего повелителя?

— Что? — холодно отозвался португалец. — Почему тебя волнуют подобные банальности? Неужели ты думаешь, что можно жить здесь, не подчиняясь традициям этой страны?

— О, черный прихвостень! — вскричал я, вскакивая из-за стола и чувствуя, как меня выворачивает наизнанку. — От твоего угощения у меня дрожь по телу! Я скорее сдохну, чем прикоснусь к нему! И над этим жутким блюдом ты смеешь еще просить господнего благословения? Ужасный человек! Когда ты подобным образом стараешься сочетать преступление и верования, становится ясно, что ты не собираешься скрывать из какой страны ты родом! Держись от меня подальше! Мне давно следовало понять, кто ты есть на самом деле, без твоей помощи!

Я в ужасе уже намеревался покинуть дом, когда Сармиенто удержал меня.