Читаем Марк, выходи! полностью

С Костиком и его пацанами никогда не знаешь, получишь ты в этот раз по зубам или нет. От настроения все зависит. Вон незнакомому пацану как попало: полдня теперь отмываться от песка будет. Хотя это еще ничего: умоется, царапины смажет и дальше побежит. А иногда Костик чужаков придушивал до потери сознания. Я сам видел. Он просто подзывал вот такого мелкого, который через двор, сажал перед собой и обещал показать фокус. Точнее, даже не фокус, а обещал показать другой мир. Так и говорил: «Хочешь, я тебе другой мир покажу?». Мелкий, понятно, брыкался типа «Мне домой надо!», но Костик не отставал. Да и его друганы уговаривали чужака не бояться и быть мужиком. Если мелкий продолжал пускать нюни, то Костян его просто «забарывал» и душил, пока у того пена изо рта не начинала идти. Потом отпускал. А иногда, когда Костян был особенно в настроении или под кайфом, он с Таксистом или еще каким-нибудь своим дружком разыгрывали перед малышом сценку: Костян брал Таксиста и не взаправду душил его. Секунд через десять отпускал, и Таксист закатывал глаза и вещал о том, как ему в «другом мире» классно. Еще секунд через десять «эффект» проходил, и Таксист типа возвращался в «обычный мир». Малыш всей этой разыгранной чепухе верил и соглашался сгонять в «другой мир». Там же классно. Домой он потом уходил шатаясь и хватая ртом воздух.

Обычно я гуляю со своими. С мелкими. С братьями Струковыми – Саньком и Диманом, с Жириком. Ну и с другими. Со старшими я общаюсь, только если никого во дворе больше нет и никто больше не выйдет. Или когда мы с «Мадридом» воюем, а это редко бывает. Обычно старшим не до меня. Дружить они со мной не дружат, но и не прогоняют. Мы все тут с одного двора, а значит, все друг другу свои. Так повелось.

Старшими у нас называют тех, кому тринадцать, четырнадцать и пятнадцать лет. Малышами – всех, кому меньше тринадцати, но уже больше десяти. Мне – одиннадцать.

Я зашел домой и спросил маму, почему она так рано позвала меня. На часах было лишь десять утра. Мама сказала, что видела меня с Костиком и Ромой и что нечего мне с ними связываться: наркоманы они. В общем-то, она права. Все у нас знают, что Костян с Ромой колются и нюхают. Хотя никто из нас, малышей, этого не видел. Только старшие. Нас на такие дела не зовут.

– Посиди пока дома. Вот твои дружки выйдут, тогда и пойдешь обратно гулять, – сказала мама.

Я согласился. Дома мне сидеть не хотелось, но и на улице одному все равно нечего делать. Я подошел к окну в своей комнате и стал смотреть, что там происходит и кто появляется.

Костика и других уже не было видно. Наверное, они доиграли ту партию и ушли чинить свои мотоциклы. Они постоянно что-то чинили: собирали, разбирали, заводили.

Костик и Рома жили в первом подъезде на первом этаже моего дома и всегда там, под своими окнами, устраивали мотомастерскую. Мы жили во втором подъезде и прекрасно слышали все тарахтения и скрежет их аппаратов. Особенно летом, когда окна широко открыты. Особенно по ночам, когда вся Костикова команда успевала чем-то наколоться и совсем с тормозов слетала: начинали орать, материться и заводить мотоциклы со снятыми глушителями прямо посреди ночи. С ними пытались ругаться все взрослые нашего дома, но толку от этого не было, ведь даже взрослые боялись Костика и его друзей. Взрослые знали не хуже мелких пацанов, что Костян – отморозок и наркоман, и потому боялись. Отец Костяна и Ромы вроде бы сидел в тюрьме. Я в этом не уверен, но мне так рассказывал Санек Струков. Мать у Костяна с Ромой вроде как была проституткой и давно где-то пропадала. Их дед пару лет назад умер, и осталась лишь бабушка. Бабушка у них была хорошая и добрая и потому ничего со своими внуками поделать не могла. Во дворе ее все уважали и жалели. Ее звали Надежда Ильинична.

Я увидел в окно, как через двор прошли два мелких пацана с длинными палками. Этими палками они наотмашь рубили листья на деревьях. Я их знаю, но, как зовут, не помню. Они – из «Мадрида». «Мадрид» – это соседний двор. Такое у него прозвище. Если наши дома – это буква П, внутри которой деревья, турники и детские домики между четырехэтажками, то «Мадрид» – это огромный угловой дом через дорогу от нас. Там тоже есть свой двор, свои деревья, лавки и детские домики. Двор «Мадрида» меньше нашего двора, потому что большую часть его занимает детская ортопедическая больница: туда постоянно привозят «поломышей» – калек, недоразвитых и переломанных. Частенько мы этих «инвалидов» поддразнивали.

С «Мадридом» у нас война. Постоянная и иногда с синяками и кровью. Там, конечно, живут точно такие же пацаны, как и мы: мелкие и постарше, – но почему-то так пошло, что мы «мадридских» не любили и постоянно с ними дрались. «Мадрид» тоже не зевал и любил отдубасить кого-то из наших. Поэтому и мы к ним, и они к нам по одному не ходили. Хотя бы вдвоем и с палками. А то того и гляди получишь пинка по жопе.