Читаем Мария Башкирцева полностью

– Я страшно зол, – сказал Ги. – Мадемуазель Башкирцева пишет мне письмо за письмом «до востребования» и заставляет ходить за ними на почту. Но с меня хватит. Я с ней незнаком. Чего она от меня хочет? Может быть, она мечтает о любовной встрече? Так пусть изволит сказать об этом!»

То есть Лану считал, что незнакомка недолго оставалась незнакомкой.

Со своего четвертого письма Мария перевоплощается в Савантена Жозефа. Несмотря на то что письмо Мопассана ее оскорбило, она все-таки решается ему отвечать. Только теперь на ней две маски – незнакомки и старого латинского буквоеда, что позволяет ей начать говорить вещи, совершенно неприличные для девушки того времени. Она высоко держит планку пошлости, поднятую Мопассаном.

Обозвав писателя в первых строках письма «несчастным золяистом», то есть последователем Золя, она обещает больше его не мистифицировать и ничего не скрывать. Вот цитата из ее четвертого письма от имени Савантена Жозефа. «Я воспользовался, милостивый государь, досугом страстной недели, чтобы вновь перечитать полное собрание ваших сочинений… Вы, конечно, большой весельчак. Я никогда не читал Вас целиком и подряд, впечатление поэтому, можно сказать, свежее, и оно таково, что Вы чересчур злоупотребляете описанием этих… этого… этого акта, благодаря которому еще существует мир. Не знаю, какому богу я поклоняюсь, но Вы, безусловно, поклоняетесь тому… тому странному символу, который чтили в Древнем Египте…Что касается меня, а я вовсе не отличаюсь стыдливостью и читал самые предосудительные сочинения, меня смущает, да, сударь, смущает Ваше тяготение к этому грубому акту, которое Александр Дюма-сын называет любовью. Вы переходите на вольности, а мое звание классного наставника запрещает мне следовать за вами по этому опасному пути».

В ответе Мопассан переходит на «ты»: «Знаешь ли, для школьного учителя, которому доверено воспитание невинных душ, ты говоришь мне не особенно скромные вещи! Как? Ты ни чуточки не стыдлив? Ни в выборе книг для чтения, ни в своих словах, ни в своих поступках, да? – восклицает он с надеждой. – Я это предчувствовал».

«Как я и предвидела, все кончено между моим писателем и мною. Его четвертое письмо грубое и глупое», – записывает Мария в дневник 18 апреля 1884 года. Она собирается прервать переписку: «Мы дошли до такой точки – употребляю Ваше выражение, – когда я готова признаться, что Ваше гнусное письмо заставило меня провести очень скверный день. Я так смята, точно мне нанесли физическое оскорбление». Мария требует, чтобы Мопассан вернул ей письма.

Писатель просит прощения: на самом деле он не так груб, не так скептичен, не так непристоен, каким предстал перед нею. Ему пришлось надеть маску, ибо он сам имел дело с замаскированным человеком. На войне это допускается. Зато благодаря этой хитрости ему раскрылся один из уголков ее души.

Мопассан объясняет, что на балах в Опере, когда тебя интригуют под маской, есть очень хороший способ определить светскую женщину – маску надо пощекотать. Проститутки привыкли к этому и устало отмахиваются, женщины светские сердятся. «Вы рассердились», – констатирует он.

Он еще раз просит прощения, но добавляет, что письма вернет только в собственные ее руки. Значит, свидание неизбежно. И что ради этого он готов вернуться в Париж.

«Розали принесла мне с почты письмо от Ги де Мопассана: пятое и самое лучшее письмо. Итак, мы опять в мире. И затем в «Голуа» напечатана его великолепная статья. Я чувствую, что смягчилась. Удивительно! Человек, с которым я незнакома, занимает все мои мысли. Думает ли он обо мне? Почему пишет мне?»

Писатель просит встречи. В письмах он нежен, доверчив, чуток. Что с ним теперь делать? Неужели встретиться?

Мопассан утверждает: «Все в мире – скука, шутовство и ничтожество». Прочитав его письмо, Мария под его впечатлением запишет в дневник: «Я тоже печальна, и мне кажется, что, несмотря на мою живопись, мою скульптуру, мою музыку, мою литературу, я скучаю».

Но переписку Башкирцева все же прервала. В последнем письме она написала: «Думаю, что Вы обманываетесь. И я настолько добра, что говорю Вам об этом, хотя после этого вовсе перестану быть для Вас интересной, если и была когда-либо таковой. Я ставлю себя на Ваше место. На горизонте возникает незнакомка. Если приключение удастся, она мне быстро опротивеет, а если нет, какой смысл тратить на нее время. Занять третье положение, к несчастью, мне не удалось, в чем я признаюсь Вам со всей искренностью, поскольку мы заключили мир. Самое забавное, что я Вам говорю только правду, а Вы воображаете, что я мистифицирую Вас. Я не бываю в кругах республиканцев, хотя я сама – красная республиканка.

Нет, я не хочу Вас видеть.

А Вы, неужели Вы не хотите позволить себе хоть немного фантазии вместо своих парижских гнусностей? Немного ненавязчивой дружбы? Я не отказываюсь видеть Вас и устрою это, не уведомляя Вас о встрече. Если Вы будете знать, что Вас намеренно разглядывают, у Вас будет глупый вид. Нужно избежать этого.