Однако ей пришлось уступить материнской воле. Мария-Антуанетта выбрала для этого новый год. 1 января 1772 года, когда фаворитка в сопровождении герцогини д'Эгильон и супруги маршала Мирепуа прибыла к дофине на праздник, Мария-Антуанетта повернулась к ней и сказала: «В Версале сегодня столько народу». Мадам Дюбарри торжествовала, король был удовлетворен, а Мерси с облегчением вздохнул. Впервые Мария-Антуанетта испытала страшное чувство поражения. «Один раз я обратилась к ней, но теперь точно знаю это все, впредь она не услышит от меня ни слова», — сказала она Мерси в присутствии своего мужа. Полностью поддерживаемый дофином, Мерси настаивал еще на одном — «необходимости осторожного поведения, дабы не шокировать короля своим невероятным упрямством […] и, в частности, не ввязываться в дворцовые интриги». Посол знал, насколько хрупкой может быть победа. «Я надеюсь извлечь выгоду из этой женщины, — писал Мерси Кауницу, говоря о фаворитке. — Лишь бы только дофина не помешала». Он располагал лишь одним настоящим средством давления на принцессу: убеждение ее в том, что альянс между двумя государствами находится под угрозой. И как свидетельство тому письмо Марии-Антуанетты матери, датированное 21 января. Послу пришлось прибегнуть к крайнему средству, чтобы заставить дофину поговорить с фавориткой. «Поверьте, что я пожертвую всеми моими предубеждениями и недостатками, только не предлагайте мне ничего бесчестного, — сказала она ему. — Если испортятся отношения между двумя странами, это будет самое большое несчастье в моей жизни; пусть я всегда останусь верна своему сердцу, но долг выполню до конца. Я содрогаюсь от мысли, что это может произойти, и надеюсь, что этого все же не будет, и уж, по крайней мере, не я буду причиной этой ссоры».

Глава 4. «ПЛОХОЙ ОТВЕТЧИК»

Очень тепло встреченная королем после этой памятной сцены, Мария-Антуанетта думала, что отдала дань и ему, и суровой матери. Еще несколько дней во всем Версале ей пели дифирамбы. И только назойливые тетушки ругали племянницу. Но теперь это не имело значения, поскольку дофину, наконец-то, оставили в покое. Она могла продолжать жить дальше, не упрекая себя, при дворе, к которому она так привыкла, лишь бы ее не ругали за определенные симпатии или антипатии и не заставляли демонстрировать те чувства, которых она не испытывает. Легкомысленная и небрежная, противница всяких условностей, Мария-Антуанетта утвердила себя как своенравная молодая женщина, неспособная лгать и притворяться. Ее живое, все еще детское лицо выражало все мысли, тогда как она даже не подозревала об этом. Любой мог почувствовать ее взгляд и внутренне содрогнуться, если только она смотрела не так, как подобает.

Если императрица понимала, с какими трудностями пришлось столкнуться ее дочери, то Кауниц отказывался их признавать. Эрцгерцогиня была лишь пешкой в дипломатической игре, и не более того. Она должна уметь легко подчиняться всем правилам этой игры. Из-за неуместных выходок дофины Кауниц затаил на нее злобу. «Скупой платит дважды», — писал ему Мерси 5 января, имея в виду принцессу. Ту же поговорку мы встречаем и в письме, датированном 10 февраля. Он явно воспринимал дофину гак, как «если бы она действовала не из убеждения, но из принципа».

В тот момент, когда австрийские войска были готовы захватить Польшу, задача дофины была простой: она должна была быть любезной и вежливой с фавориткой и королем. Если и не говорить о любезности дофины, как о плате за молчание Франции, то эта любезность, уж точно, значительно облегчила дипломатические усилия Марии-Терезии.

Используя то кнут, то пряник, Мария-Терезия вместе с Мерси продолжали уверять дофину, что судьба альянса находится в ее руках и своей грубостью она может поставить под угрозу благополучие двух великих европейских держав. Ее внешняя политика заключалась в полном послушании. Находясь под опекой посла, она старалась вести себя настолько хорошо, насколько могла. «Наша юная принцесса, наконец, поняла необходимость того, что от нее требуют», — писал он Кауницу 29 февраля.

Отношения между братьями могли иногда становиться на редкость жестокими. Граф Прованский, который был уже известен, как ценитель изящных искусств, и любил окружать себя дорогими вещами, имел несколько фарфоровых статуэток, которыми очень гордился. Дофин восхищался той, что стояла на камине в спальне графа. И вот однажды, беседуя с Марией-Антуанеттой и супругами Прованскими, он взял статуэтку в руки и начал рассматривать ее. Граф не отводил глаз от брата, как будто он был уверен в неизбежной опасности, и следил за каждым его движением, затаив дыхание. Вдруг дофин роняет статуэтку, которая разбивается на мелкие кусочки. Граф набросился на брата с грубыми оскорблениями. Спустя мгновение оба рухнули на пол и началась потасовка. Мария-Антуанетта сразу же кинулась разнимать братьев, ей все же удалось это сделать, хотя и получив несколько тычков.