Я закусила губу, но слез не сдержала. Сделав три шага к сторожевой башне, я помчалась бегом, рыдая в три ручья. Марта с понимающим взглядом пропустила меня.

Наверху было сыро и холодно. Надо мной развевался стяг де Клермонов, облака застилали луну. Тьма подступала со всех сторон; тот единственный, кто мог ее отогнать, покинул меня и унес с собой свет.

Мэтью, стоя у «рейнджровера», ссорился с Изабо. Она, потрясенная, ухватила его за рукав, словно хотела помешать ему сесть в машину.

Он высвободился — его рука прочертила в темноте белый блик — и стукнул кулаком по крыше автомобиля. Я так и подскочила: при мне он применял силу разве что к устрицам и каштанам. Глубина оставшейся на металле впадины вселяла тревогу.

Разрядившись, Мэтью наклонил голову. Грустная Изабо погладила его по щеке. Сев в машину, он сказал ей еще несколько слов. Она кивнула и посмотрела на башню. Я отпрянула, надеясь, что ни один из них меня не заметил. Машина развернулась, тяжелые шины захрустели по гравию, задние огни исчезли вдали. Я села на крышу и дала волю слезам.

Именно в этот вечер я поняла, что такое колдовская вода.

ГЛАВА 23

До встречи с Мэтью я думала, что в моей жизни уже нет места никаким дополнительным элементам — и уж точно не предполагала, что таким элементом окажется полуторатысячелетний вампир. Теперь, когда он растворился в неисследованных пространствах, я поняла, как сильно мне его не хватает.

Слезы немного смягчали мою решимость не отдавать его без борьбы. Обильные слезы: скоро я обнаружила, что сижу в луже, уровень которой потихоньку растет.

Дождя, несмотря на сплошную облачность, не было — это я источала воду.

Слезы, вытекая из глаз, разбухали до размеров снежка и звонко плюхались на камень. С волос тоже стекала вода, нос фонтанировал. Когда я начала дышать ртом, оттуда тоже хлынула соленая струйка.

Сквозь водную пелену на меня смотрели Изабо с Мартой. Марта была мрачна, Изабо шевелила губами, но рев тысячи морских раковин мешал мне расслышать ее.

Я встала, надеясь, что потоп прекратится — не тут-то было. «Оставьте меня, пусть вода унесет прочь меня, и мое горе, и память о Мэтью…» Попытка произнести это вызвала новый морской прилив. Я протянула руки, и вода потекла с пальцев. Вспомнила о материнской руке, простертой к отцу, и напор усилился.

Я теряла всякую власть над тем, что со мной творилось. Внезапное появление Доменико напугало меня сильнее, чем я готова была признаться; Мэтью уехал; я поклялась драться за него с неизвестным и непонятным врагом. Теперь уже ясно, что в его жизни присутствовали не одни домашние радости в виде камина, вина и книг, и протекала она не только в лоне семьи. Темные намеки Доменико говорили о вражде, опасностях, смерти.

Я изнемогала, вода заливала меня. Изнеможение это сопровождалось каким-то странным восторгом: во мне, смертной, таилась могущественная стихия. Если отдаться на ее волю, Дианы Бишоп больше не будет. Я стану водой и буду существовать везде и нигде, избавлюсь от своего тела, от своей боли.

— Прости меня, Мэтью, — пробулькала я.

Шаг, который сделала ко мне Изабо, отозвался громким треском в моем мозгу. Я хотела предостеречь ее, но слова потонули в реве прибоя. От моих ног поднимался ветер, превращая потоп в ураган. Я воздела руки к небу, окруженная крутящимся водяным столбом.

Марта схватила Изабо за руку, говоря что-то. Та пыталась вырваться, но Марта не уступала. Изабо покорилась и вдруг запела — завораживая, призывая, возвращая меня в этот мир.

Ветер начал стихать: бешено рвавшийся с флагштока штандарт де Клермонов снова едва колыхался. Каскады, бьющие из моих пальцев, превратились в слабый ручеек и иссякли. То же самое происходило с потоками, лившимися с волос. Рот вместо прибоя исторг удивленный вздох — только слезы, с которых все началось, падали из глаз еще некоторое время. Вода стекала через отверстия в парапете на гравий внизу.

Когда она сошла окончательно, я почувствовала себя окоченевшей и выдолбленной, как тыква. Подкосившиеся колени больно ушиблись о камень.

— Слава Богу, — промолвила Изабо. — Мы чуть не потеряли ее.

Они подняли меня, трясущуюся от холода и изнеможения, на ноги и увлекли вниз по лестнице со скоростью, только усилившей мою дрожь. В холле Марта повернула к лестнице в комнаты Мэтью.

— Ко мне ближе, — заметила Изабо.

— Ей будет спокойнее рядом с ним.

Изабо уступила, но прежде разразилась букетом цветистых фраз, плохо сочетавшихся с ее прелестными губками. Объектами ее брани были силы природы, вселенная, сынок Мэтью и явно незаконнорожденные строители башни.

— Я отнесу ее наверх, — заявила она после этого и легко подняла на руки мою персону, значительно крупнее ее самой. — О чем он только думал, закручивая ступени таким винтом? И зачем ему целых два марша? Не постигаю.

Марта, приткнув мои мокрые волосы в сгиб ее локтя, пожала плечами:

— Да чтобы труднее было. Он всегда осложнял жизнь и себе, и всем остальным.