Читаем Манхэттен-Бич полностью

Он догадался, что она имеет в виду море, и тогда только услышал грохот прибоя. Они прошли по дорожке, которая вела прямиком на берег, и встали, глядя на прибой. Волны напоминали вереницы людей в белых шапках; держа друг друга за руки, они вдруг разом ныряли и исчезали без следа. И тут Декстер сделал то, что сам себе клятвенно запретил: не таясь, средь бела дня поцеловал ее. Будь погода потеплее, он бы охотно повалил ее на песок – скольких он в юности заваливал под деревянным помостом в Кони-Айленде, а сверху, с босых ног купальщиков, на них сыпался сквозь щели песок. Но тут торопиться незачем. Из клуба они уехали еще до часу ночи; а по законам военного времени утро начинается в восемь. Времени хватит на все.

До лодочного сарая, что близ короткого пирса, ходу – всего один квартал. Декстер нашарил ключ, отпер висячий замок, толкнул осевшую дверь и сразу же почуял, что после его последнего приезда несколько месяцев назад сарай отнюдь не пустовал. У двери, как всегда, стоял фонарь “молния”; Декстер чиркнул спичкой о подошву ботинка и зажег фитиль. Зыбкий свет подтвердил его догадку: вон бутылка из-под виски, окурки. Но он сгорал от нетерпения, и в ту минуту эти улики его не занимали: необходимо было нагреть помещение. Электричества в сарае нет, только приземистая печка, но, разгоревшись, она греет неплохо. Он сунул в печку полешки. Розжига не осталось, но он нашел газету, поджег ее и тут только хватился, что не посмотрел на дату выпуска: он бы знал, когда без его ведома в сарае побывал незваный гость.

Он отвернулся от печки, опасаясь, что, пока он занимался хозяйственными делами, его спутница исчезла. Но она была рядом, вытаскивала заколки из своих темных волос. Он обнял ее и почувствовал, как на его руки обрушилась ее тяжелая грива. Ему стало не до прочих практических забот: может, им лечь на расстеленные на полу пальто? Или забраться в одну из лодок, висящих вдоль стен на кронштейнах? Он подвел сплетенные руки под ее поясницу, поднял на руках с пола, поднес к столу, что стоял у стены за печкой, и посадил на его край. Поцеловал в губы, в шею, затем распахнул ее пальто, задрал платье и нижнюю юбку, оставил только чулки с поясом. Быстро сбросил с себя брюки и распластался на ее голом животе; за спиной потрескивали дрова в печке.

– Ты меня хочешь? – шепотом спросил он.

– Да, – сказала она, и обычно немая и слепая часть его мозга вдруг рванула вперед, точно гончая на охоте на лис.

Он оттянул вбок ее трусы и, облегченно вздохнув, вошел в нее; ему показалось, что вздох этот прозвучал в другом углу комнаты. Через несколько мгновений он содрогнулся, будто подстреленный, колени подогнулись, он притиснул ее к себе и замер. В сарае слышалось только его прерывистое дыхание. Когда он почувствовал, что может снова стать на ноги, он бросил их пальто на пол перед печкой – от нее уже пыхало жаром – и помог Анне снять платье и длинные перчатки. Расстегнул на ней лифчик и пояс с резинками, медленно стянул чулки. В свете горящих дров она выглядела совсем молоденькой. Анна опустилась на расстеленные пальто, легла на спину и закрыла глаза; вот теперь все будет по-настоящему, без единого слова. Он стал целовать ее тело, пока у нее не захватило дух. Затем раздвинул ей ноги и ощутил солоноватый вкус – вкус моря, шум которого он слышал даже в эту минуту: волны бились о берег в двух шагах от стен сарая. Содрогаясь всем телом, будто в припадке, она кончила, а он уже снова вошел в нее.

Спали они урывками; время от времени Декстер вставал, чтобы подкинуть в печку дров. Глухой ночью он проснулся. В слабых красноватых отсветах она водила руками по его телу, и ощущение было настолько острое, что ему почудилось, будто она не только лежит рядом, но и проникла в его нутро – иначе откуда ей знать, что он испытывает от каждого ее движения? Глаза у нее закрыты; он тоже закрыл глаза, целиком погрузившись в сладостное мучение – ему казалось, оно длится часами. Наконец она дала ему возможность кончить, и он забылся в блаженстве; а когда сознание вернулось, рассмеялся счастливым смехом: за сорок один год жизни он ничего подобного не испытывал. Но другая часть его сознания давно уже прикидывала, скоро ли займется заря. Им нужно улизнуть, прежде чем начнет светать. Сколько еще времени им понадобится? Она оседлала его, дрожа, как струна, в предвкушении его ласк, и он почувствовал, что член опять твердеет. Этому не будет конца, подумал он, – будет это, только это, до скончания времен. Но понимал, что это невозможно.

– Анна…

Шепот проник сквозь слои смутного сна и вонзился ей в ухо. Она открыла глаза. Сквозь ставни в сарай просачивался тусклый свет. В печке остались лишь тлеющие угли. Ей было холодно и хотелось пи́сать. Он накрыл их обоих одеялом, и под грубой тканью она чувствовала, как его голая плоть касается ее голой плоти.

– Анна, – снова шепнул он ей в ухо, – я должен отвезти тебя домой.