Читаем Манхэттен полностью

Капитан Джеймс Меривейл лежал, закрыв глаза, пока мягкие пальцы нежно гладили его подбородок. Мыльная пена щекотала ему ноздри. Он вдыхал запах вежеталя, слышал гудение электрического вентилятора, стрекотание ножниц.

– Прикажете массаж лица, сэр, на предмет удаления угрей? – прожурчал парикмахер ему в ухо; парикмахер был лыс, у него был круглый, синий подбородок.

– Хорошо, – сказал Меривейл, – делайте что хотите. С момента объявления войны я в первый раз бреюсь как следует.

– Вы оттуда, капитан?

– Да… Боролся за идеалы демократии.

Парикмахер задушил его слова горячим полотенцем.

– Прикажете спрыснуть сиреневой водой, капитан?

– Нет, пожалуйста, никаких эссенций! Спрысните простым одеколоном или чем-нибудь антисептическим.

У белокурой маникюрши были слегка подведены ресницы; она смотрела на него зазывающе, раскрыв розовый бутон рта.

– Вы, вероятно, только что прибыли, капитан? Как вы загорели! – (Он положил руку на маленький белый столик.) – Давно вы не делали маникюр, капитан.

– Откуда вы знаете?

– Посмотрите, как отросла кожица.

– Мы были слишком заняты, чтобы заниматься маникюром. Я только с восьми часов утра – свободный человек.

– О, должно быть, это было ужасно!

– Да, война была нешуточная.

– Представляю себе… А теперь вас совсем освободили?

– Да, но я остаюсь в запасе.

Кончив, она игриво ударила его по руке. Он поднялся, сунул чаевые в мягкую ладонь парикмахера и в жесткую ладонь негритенка, подавшего ему фуражку, и медленно спустился по белым мраморным ступеням. На площадке висело зеркало. Капитан Джеймс Меривейл остановился взглянуть на капитана Джеймса Меривейла. Он был высокий молодой человек с прямыми чертами лица и легкой полнотой под подбородком; на нем был элегантный мундир с портупеей и петличками, украшенный немалым количеством орденских ленточек и нашивок. Серебро зеркала вспыхнуло на его ботфортах. Он кашлянул и оглядел себя с ног до головы. Молодой человек в штатском подошел к нему сзади:

– Привет, Джеймс, уже почистились?

– Конечно… Не правда ли, глупо, что нам запрещают носить кобуру? Портит весь вид…

– Можете взять все кобуры и повесить их главнокомандующему на шею! Мне наплевать… Я – штатский.

– Не забудьте, что вы – офицер запаса.

– Можете взять ваш запас и утопить его в море. Пойдем выпьем.

– Мне надо повидать родных.

Они вышли на Сорок вторую авеню.

– Ну, Джеймс, я пойду напьюсь на радостях. Подумайте только – наконец-то свобода!

– Прощайте, Джерри. Не делайте глупостей.

Меривейл пошел по Сорок второй авеню. Флаги еще не были убраны; они свисали из окон, лениво колыхались на флагштоках в сентябрьском ветре. Он заглядывал в магазины, проходя; цветы, дамские чулки, конфеты, рубашки, галстуки, платья, цветные материи за сверкающими зеркальными стеклами, поток лиц, мужских, выскобленных бритвой лиц, женских лиц с накрашенными губами и напудренными носами. Кровь бросилась ему в голову. Он чувствовал возбуждение. Он нервничал, садясь в подземку.

– Смотри, сколько у этого нашивок. Все ордена… – услышал он, как перешептывались две девицы.

Он вышел на Семьдесят второй и, выпятив грудь, зашагал по знакомой бурой улице к реке.

– Здравствуйте, капитан Меривейл, – сказал лифтер.

– Ты свободен, Джеймс? – крикнула мать, падая в его объятия.

Он кивнул и поцеловал ее. В черном платье она выглядела бледной и увядшей. Мэзи, тоже в черном, высокая, румяная, появилась позади матери.

– Прямо удивительно, как вы обе хорошо выглядите!

– Конечно, мы здоровы… насколько это возможно. Мы перенесли ужасное горе… Теперь ты – глава семьи, Джеймс.

– Бедный папа!.. Так умереть…

– При тебе этой болезни не было… Тысячи людей умерли от нее в одном только Нью-Йорке.

Он обнял одной рукой Мэзи, другой – мать. Все молчали.

– Да, – сказал Меривейл, проходя в гостиную, – война была нешуточная. – Мать и сестра шли за ним по пятам. Он опустился в кожаное кресло и вытянул лакированные ноги. – Вы себе представить не можете, как это замечательно – вернуться домой.

Миссис Меривейл придвинула к нему свой стул.

– Теперь, милый, расскажи нам обо всем.

На темной площадке перед дверью он прижимает ее к себе.

– Не надо, не надо, не будь грубым. – Его руки, точно узловатые веревки, обвивают ее спину; ее колени трясутся. Его губы скользят к ее рту по скуле, вдоль носа. Она не может дышать, его губы закупорили ей губы. – Я больше не могу.

Он отстраняется. Спотыкаясь, задыхаясь, она прислоняется к стене, поддерживаемая его сильными руками.

– Не надо огорчаться, – шепчет он нежно.

– Мне надо идти, уже поздно… В шесть надо вставать.

– А как ты думаешь, когда я встаю?

– Мама может поймать меня.

– Пошли ее к черту.

– Когда-нибудь я еще не то сделаю, если она не перестанет грызть меня.