Летом жарко и перебираются Манюськины из уха Ивана Иваныча на вольные хлеба. И вот уже идет Манюськина навстречу паровозу. Идет прямо по рельсам. Оделась, как обычная деревенская бабенка, белым платочком повязалась, дочурку на руках держит. Шипит паровоз, злится, пускает белый дым в голубое-голубое небо. Тормозит машинист, высовывается в окошко весь прокопченный, лицо в саже:

— Тебе, чего, жить надоело?!

— Не сердись, соколик! Подбрось нас до переезда. А то сыночек плачет! — не удержалась, соврала Манюськина, хотя все знают, что у нее дочка.

— Ну, ладно, баба! Садись! — разрешает машинист.

Он сегодня добрый, сегодня зарплата. А Манюськин в это время переводит стрелку. Хочет сделать аварию на железной дороге. Все предусмотрели Манюськины, да забыли, что сама-то Манюськина тоже в этом поезде ехать будет. Что теперь делать?! Ну все, быть беде! Разгоняются навстречу, пыхтят составы. Закрыла Манюськина глаза рукой. Прижала дочурку. Клянется, что никогда, никогда не будет больше! Ну, вот уж все!.. Да Колька, второклассник, Ивана Иваныча сынок, взял и выключил железную дорогу. Пора уроки делать!

Глобовы

Есть у Манюськиных друзья — Глобовы. Сам Глобов сильно в еде разбирается. А готовит — пальчики оближешь! Манюськина даже немного завидует из-за этого Глобовой. И хотя у Глобова нет высшего образования, он работает инженером, и его ценят. «У них у всех там руки дырявые, а Григорич все сделает, что ни попроси!» — объясняет всем Глобова. А тот при этом сидит, молча, и делает вид, что будто это и не про него вовсе разговор. И безразлично помешивает ложечкой чай. Но на самом деле ему жутко приятно. И Глобова это прекрасно знает. Вот такая у них друг с дружкой игра.

А еще Глобов книжками увлекается, Купит какую-нибудь сгоряча и сразу же начинает горько сожалеть, что купил. Мучается ужасно. И не успокаивается, пока кому-нибудь ее не сплавит. А все потому, что они копят. У них уже и гарнитур есть и люстра из чешского хрусталя. Особенно много беспокойства из-за люстры летом, ее могут элементарно мухи засидеть. Приходится обматывать марлей.

Вечерами Глобовы мечтают о сильно подержанном автомобиле. Но пока потянуть не могут. И решили копить на кожаный пиджак Глобову. «И на фига он нужен? — удивляется Манюськин. Справь, если невтерпеж, хорошенький костюмчик и носи на здоровье. Лучше чисто шерстяной, португальский или, скажем, „Мистер Д“». Раздражают Манюськина Глобовы смертельно, а сделать ничего нельзя, они с Глобовыми друзья. Вместе начинали, вместе и по ушам скитались.

— Душно тут у вас в ушах, — пыхтит Глобова и отирает платком пот со лба. — Чем по чужим ушам шастать, лучше бы на домик копили.

У Глобовых свой домик, и они немного презирают Манюськиных, которые по-прежнему по ушам скитаются.

«Еще бы! Четыре стакана вымахала. Будет тебе жарко», — беззлобно думает Манюськина.

А Манюськины хоть и в ушах живут, телефон имеют непременно. «Телефон — не роскошь, а средство общения!» — любит повторять Манюськин в присутствии Глобовых. У тех телефона нет, жаль два пятьдесят выбрасывать на ветер каждый месяц. А понадобится позарез — можно и из автомата брякнуть. А Манюськин снимает важно трубку и объявляет:

— Хочу узнать время — пожалуйста!

Набирает номер и громко, смакуя каждое слово, произносит:

— Девятнадцать часов сорок пять минут!

И снова:

— Хочу узнать, что в кино — нет проблем! Хочу узнать, как движется очередь на автомобиль — пожалуйста!

А Глобовы сидят, надувшись, шевелят мозгами: «Неужели Манюськины авто будут брать?! Да нет, не может быть! Розыгрыш!» — решают они и улыбаются облегченно.

А Манюськин продолжает серьезно: — Не, говорят, обождать надо.

«А вдруг? — опять сомневаются Глобовы. — Манюськины могут и не такое отмочить…» Но уже настроение подпорчено. Засобираются домой:

— Спасибо, — говорят, — нам пора!

А Манюськина думает напряженно: «Откуда ж у них деньжонки водятся… Непонятно… Верно, Григорич халтурит… Детей нет. Кому все достанется?.. Прямо обидно…» И начинает Манюськину в сон клонить. Когда она о чужих деньгах думает, ее всегда в сон тянет…

На отдыхе

Лето придвинулось, и задумался Манюськин: «Это ж когда мы последний раз по-человечески отдыхали?! Неужели, когда с Манюськиной расписались?! Точно!.. Нет, скорее до того… Помню, помню… Ну и времечко было! Солнце… песок… Манюськина…» Затуманился взгляд, погрузился Манюськин в грезы-воспоминания и уже решительно, вынырнув из прошлого, заявил:

— Все, мать! Едем к морю, как все люди, и баста! Да и Ивану Иванычу отдых устроим. Тоже ведь совесть надо иметь!

Ну тут, правда, он перегнул. Потому что Ивану Иванычу они вовсе не помеха. Ему все, абсолютно все до лампочки. И потом у Ивана Иваныча твердое убеждение, что раз у него кто-то в ушах проживает, то и у остальных, то же самое. И еще у него сон глубокий, как отрубится, так напрочь. Никакие Манюськины с их возней не добудятся. Вот такой сильный человек Иван Иваныч!