Читаем Мамонты полностью

Я уже писал в этой книге о том, что с Дмитром Павлычко познакомился еще в 1953 году во Львове, куда приезжал в командировку от молодежного журнала «Смена». Он еще учился в университете имени Ивана Франко, выпустил первый стихотворный сборник «Любовь и ненависть». В его поведении тогда чувствовалась настороженность: бандеровское подполье, не шутя, грозило его убить за сотрудничество с властью и москалями. Повторю, что я тогда же перевел на русский одно из понравившихся мне стихотворений и напечатал его в журнале.

Впоследствии мы не раз встречались с ним в Москве, а однажды, совершенно случайно, столкнулись на улице Улан-Батора, далекой монгольский столицы, и бросились друг другу в объятия, едва не плача от распиравших чувств…

С Виталием Коротичем, талантливым поэтом и публицистом, уже после одесской встречи мы вдоволь поколесили по стране, бывали вместе и за границей. Позже он и сам подался в москали, выдвинувшись на волне перестройки и гласности: стал главным редактором «Огонька», одним из сопредседателей писательской ассоциации «Апрель», депутатом парламента. В памятном августе 1991 года Коротич, неожиданно для всех, уехал в Америку преподавать журналистику в Бостонском университете. Но, наезжая домой в пору летних каникул, иногда появлялся на Новом Арбате, в издательстве «Пик», с которым меня связала судьба на склоне лет, спрашивал участливо: «Ну, как вы тут, еще пикаете?..»

Меньше, чем с другими, мне довелось встречаться с Борисом Олейником, поэтом, впоследствии активным политиком. Меня поражала, а подчас даже восхищала острота его полемических выступлений — он сам называл себя «членом парткома, вскормленным с конца копья». Карьера его была стремительна: он тоже стал парламентарием, членом ЦК КПСС, а в 1991 году — советником президента СССР Михаила Горбачева. После августовских событий Олейник выпустил в издательстве «Палея» антигорбачевский памфлет «Князь Тьмы. И увидел я другого зверя, или Два года в Кремле», после чего для многих, в том числе и для меня, перестал существовать.

Но тогда, в Одессе, я был лишь слегка покороблен запальчивостью его речи.

Я ответил Борису Олейнику, что немедленно и с радостью сложу с себя обязанности руководителя делегации, если это будет должны образом согласовано с руководством Союза писателей, — но решать это, уперев кулаки в бока, как на сельском сходе, представляется мне неуместным, тем более за полчаса до начала симпозиума.

Возражений на эти резоны я не услышал.

В последующие дни отношения с киевлянами были идилличны и задушевны. Мне показалось даже, что в гостиничном номере они отработали сполна порученную им кем-то программу и были сами рады сбросить эту докуку с плеч.

Стоял ли за этим аппарат Георгия Мокеевича Маркова, или торчали уши поборников самостийности из Киева, или самым банальным образом маячил Одесский обком компартии (на это намекали одесситы) — осталось для меня и по сей день загадкой.

Впрочем, я сделал для себя некоторые выводы из утренней стычки и, открывая дискуссию в Доме ученых, приветствовал собравшихся на русском, а затем, достаточно уверенно, на украинском языке.

Вот когда пригодились мне уроки рiдно мовi в харьковской школе, где не только «Кобзаря», но и «Робинзона Крузо» нам выдавали в школьной библиотеке исключительно на украинском.

Не обошлось, однако, и без других сложностей.

Руководитель финской делегации Ласси Нумми — долговязый и долгогривый интеллигент в роговых очках — пригласил меня на конфиденциальный разговор через переводчика.

Мы знаем, сказал он, что в Советском Союзе нервно реагируют на присуждение Нобелевской премии Александру Солженицыну за его книгу «Один день Ивана Денисовича». Учтя это обстоятельство, мы, еще накануне выезда в Москву, обсудили этот вопрос в присутствии всех членов делегации. Мнения разошлись. Одни безоговорочно поддерживают решение Нобелевского комитета, другие считают его сугубо политической акцией, не имеющей отношения к литературе, третьи еще более категоричны. Короче говоря, у каждого члена финской делегации своя позиция в этом вопросе. И мы договорились о том, что тема предстоящей дискуссии — литература для масс и литература для избранных — не имеет прямого отношения ни к Солженицыну, ни к Нобелевской премии. Поэтому мы решили не затрагивать этой темы в Одессе. До тех пор, пока ее не затронет русская сторона…

Вообще, одесскому симпозиуму повезло вдвойне: он не только угодил в холерную напасть, но и в самую горячку «нобелианы» семидесятого года.

Еще накануне этого события, путешествуя по городам и весям Суоми, в столь близком соседстве со Швецией, где заседал Нобелевский комитет, я, почти физически, ощутил общее напряжение: газеты, радио, телевидение, людскую молву сотрясал колотун предстоящей, а затем и свершившейся сенсации.

Все понимали, что премия венчает не творческие заслуги писателя, а недвусмысленно поощряет его жестко обозначившееся противостояние советскому режиму и коммунистической идеологии, делает его знаковой фигурой в развернувшейся «холодной войне».