Читаем Мамонты полностью

«… Мы молились с утра до вечера, а в перерывах лущили горох, — пишет Тамара. — Радость приносили только воскресенья, когда приезжали родители и вели меня в парк большого замка в Версале. Отец рассказывал мне о Людовиках, о величии власти, о великолепии королевского двора. Мама привозила булочки и пирожки, фрукты и сладости…»

В рукописном, более пространном тексте этих воспоминаний, Добавляется, что кроме живописания пышности версальского Двора, шалостей маркизы Помпадур, мадам дю Барри, королевы Марии-Антуанетты, — отец рассказывал и о бриошах, которые беднякам советовали есть вместо хлеба, о Бастилии, о революции, о якобинцах, о жутком изобретении профессора анатомии Гильотена. Мать девочки сердилась на него за это, нервничала.

Настоятельница монастырской школы просила родителей не баловать ребенка сладостями. Вновь и вновь заводила речь о том, что девочке следует перейти в истинную веру, то есть в католичество, иначе она всю жизнь будет ощущать себя грешницей.

Мать отвечала на это непреклонным «нет».

То есть, она излагала свои доводы более пространно, но, поскольку Анна тоже плохо владела французским, дочери впоследствии пришлось приложить немало усилий, чтобы передать на английском своеобразие этих речей.

Нам же понадобится изобразить то же самое по-русски.

Итак, Анна отвечала матери-настоятельнице: «Я — ортодокс, вся семья — ортодокс, Тамара — тоже ортодокс, никаких изменений, Тамара не католичка, тут вообще слишком много церкви, Тамара останется как есть или уйдет совсем вон…»

Странное событие ускорило развязку.

Однажды учениц привели в монастырскую часовню. И там они увидели монашенку, лежащую ничком на полу, с руками, раскинутыми крестом. Она была накрыта черным покрывалом, на котором тоже был белый крест. Младшим девочкам дали корзинки с цветочными лепестками, и в то время, как старшие пели псалмы, младшенькие ходили вокруг распростертого тела и бросали на него лепестки… На ночь было велено молиться за спасение ее души. Живой, отлетевшей?.:

Потрясенная девочка проплакала всю ночь.

Но это имело результат неожиданный.

В очередную воскресную встречу Тамара объявила отцу и матери, что приняла решение стать монахиней.

Вероятно, мечта о пострижении не совпадала с планами родителей в отношении единственного чада.

Девочку забрали из монастыря, отдали в обычную светскую школу, что располагалась невдали от дома.

Теперь по воскресеньям отец старался приобщить Тамару к тем развлечениям, которые естественны для ее возраста и которых она была лишена в Версале.

Однажды он повел ее в цирк Медрано.

По арене, вздымая вихри опилок, носились лошади. На них скакали джигиты в бараньих папахах и казакинах с гозырями, в мягких сапогах со шпорами. Они выделывали чудеса: мчались в галопе, стоя в седлах в полный рост; зависали в стременах и мели арену башлыками; жонглировали обнаженными клинками, палили в купол из маузеров и карабинов…

Девочка была в восторге.

Вероятно, именно там, в цирке Медрано, в ее детской головке угнездилось представление о том, что ее папа был на войне кавалеристом, что он служил в «эскадроне смерти» и, вообще, что он родился в горах Кавказа и — как же она не догадалась раньше? — потому назвал свою дочь именем грузинской царицы Тамары…

Опять легенда.

В другой раз он повел ее на Елисейские поля смотреть Русский балет.

Она запомнила бесконечный ряд ступенек, по которым они поднимались, из чего можно предположить, что места были на галерке.

В утреннике шел одноактный балет «Сильфиды».

Внутренний восторг переполнял меня. Хотелось плакать от потрясения, которое я испытала.

Даже в перерыве я всё не могла спуститься с небес на землю.

И любимый шоколад „эскимо“, которым угостил меня отец, был съеден мгновенно…»

А после антракта началось представление, которое не только предопределило судьбу маленькой девочки по прозвищу Жук, но и — об этом тоже следует сказать непременно! — во многом повлияло и на судьбу ее отца.