Это вновь выбило его из колеи. Была долгая беседа с Эжен. Она уверяла, что без отцовского содержания они проживут: будут оба работать, снимут дешевую квартиру. Петричкин ощутил, что денежный вопрос вновь с прежней остротой встает перед ним, нужно было хорошо играть, ведь кроме как играть в шахматы он ничего не умел. Эжен же не привыкла в чем-то себе отказывать, а жизнь здесь была очень дорогой, а еще ему нужно было помогать родителям… Однако Эжен уговаривала его, он чувствовал, что она хочет быть с ним, они начали искать подработку… А вскоре случилось непоправимое. Он получил от тетки телеграмму с сообщением, которое сразу и осознать-то не мог, о том, что отец с матерью попали в автомобильную аварию. Отец погиб, а мать находится в больнице в тяжелом состоянии. Малютка у нее, но пока с няней, а жена укатила с новым мужем. Тут уж и размышлять не пришлось, он заказал билет на самолет. Эжен рыдала и говорила, что будет рада малютке. Впереди ее ждали экзамены. Расставание было долгим и тяжелым. Однако и на этом все не кончилось, Эжен продолжала звонить и забрасывала его письмами. Последнее письмо он запомнил очень хорошо, где она спрашивала о его дальнейших планах и сообщала, что отец требует, чтобы обрученные сыграли свадьбу, ведь со дня помолвки прошло столько времени…

Часть вторая

Не плыви, луна, отвяжись!

Разве не знаешь ты, сколько раз

Начинал я новую жизнь?

Это было старое общежитие у Заставы Ильича. Двухэтажный кирпичный дом примостился во дворе, среди нескольких девятиэтажек довольно обшарпанного вида. Раньше это было общежитие, принадлежавшее заводу, но в 2003 году завода не стало, теперь здесь за сто пятьдесят рублей в сутки комнаты снимали, в основном, приезжающие на заработки таджики и другие. В помещениях мужских и женских стояло по двадцать-тридцать коек в два яруса. Умывальники и туалеты размещались в коридорах, где по утрам скапливались очереди. Жители окрестных домов возмущались таким соседством, но все оставалось по-прежнему. Время от времени в общежитии проводили санитарную обработку, тогда зловонный дух в нем и в окрестностях стоял по нескольку дней, но это происходило не часто.

В этот вечер новенький, с нечесаной длинной бородой старик в поношенной безрукавке на голом теле, Иваныч, должен был играть с местным авторитетом большим Шухратом в шахматы за разрешение на освободившееся место на нижней койке. Вообще-то, Шухрат любил играть в нарды, но бомж умел в шахматы. Все было культурно, сдвинули несколько коек, расположили шахматную доску на тумбочке. Подтягивались обитатели общаги, в полночь охранники запирали вход. Болельщики распределились по койкам, от усталости некоторые засыпали, но кое-кто бодрствовал в ожидании начала игры. Шухрат задерживался на работе. Иваныч, с большим трудом забравшийся на верхнюю койку, тихо дремал. Претендентов на вновь освободившуюся недавно нижнюю койку было несколько, но Шухрат любил аттракционы, а проигравший должен был еще пройти три раза на карачках вокруг тумбочки и проблеять как баран.

Шухрат пришел к одиннадцати, выпимши, с серым и сердитым лицом. Он как будто забыл о вечерней разборке, а без его ведома в бараке ничего не происходило. Вошел тяжелый и уставший, и сразу же на его тумбочке появился небольшой чайник, из носика которого шел пар, рядом плов из соседней чайханы.

– Ну, что разлеглись, – заорал он, закончив длинной фразой ругательств. – Шкафы с пустою антресолью. А где этот каналья, бомж-шахматист?

Иваныч как бы почувствовал, что речь идет о нем, вдруг проснулся, зашевелился, закряхтел и начал медленно сползать со своего верхнего места. Он с трудом добрался до тумбочки и буквально рухнул на затрещавший табурет, стараясь удержать равновесие. Шухрат был похож на злого шакала.

– Мои фигуры белые, – прикрикнул он. Иваныч безмолвствовал. Не прошло и трех минут после начала игры, как старик поставил Шухрату детский мат.

– Ты урод, шайтан и мошенник, не знаешь правил, а еще играть… – заорал Шухрат, смахнув фигуры на пол.

– Тебе и блеять, – он с силой столкнул бомжа на пол. Иваныч слетел с тумбочки, сильно ударившись руками и головой, застыв на полу.

– Плохо блеешь, громче, – кричал Шухрат. – Ползи к своей новой койке, – и пинком ноги он снова отбросил Иваныча. Тот тяжело осел на левую руку, нога так же плохо двигалась. Он напоминал краба со сломанной клешней. Иваныч лежал на полу и стонал. Внезапно из дверного проема раздался чей-то голос. Кто-то громко стал материться. В дверях появилась группа чеченцев из соседнего зала.