Читаем Мама полностью

Всякий раз, вспоминая о наших с ней войнах, я чувствовал себя главным зачинщиком. Размышляя о своих поступках, я неизменно казался себе волком в овечьей шкуре. В течение нескольких десятков лет я, нацелив на маму остриё своего бескровного убийства, мучил её и наносил ей удары один за другим. Она никогда не отвечала мне. Просто уязвлённо пряталась в уголке и зализывала раны. У неё не было ни сил, ни воли оказывать мне сопротивление. Мама только плакала. За тридцать с лишним лет, спустя мириады дней и ночей, её слёзы так и не иссохли. Даже в самый миг возвращения к жёлтым истокам[43] лицо её было мокро от слёз. И к слезам этим была подмешана алая кровь! Мама болела потому, что не прожила со мной ни одного дня с лёгким сердцем. Я не только не сказал ей ни одного ласкового слова и не сделал ничего приятного, но каждый день пырял её в самую душу, и душа её обливалась кровью. Было бы странно, если б у неё рано или поздно не заболело бы сердце! Если бы не моё бессердечие, мама бы никогда не умерла от болезни сердца. Где была моя совесть!

Самое ужасное было то, что все считали меня хорошим сыном, который относился к маме с должным почтением. Когда я работал в Баоцзине, то взял её с собой в Баоцзин. Когда меня перевели в Чжанцзяцзе, я отправился на новое место с ней. Все думали, что мамина жизнь стала лучше. Кто знал, что жизнь её станет только горше? До того как я начал работать, ей жилось тяжело, но сердце её не страдало – в нём была надежда на будущее, на детей. Как бы ни было горько, в глубине этой горечи пряталась сладость. Когда я начал работать, жизнь её, конечно, была обеспечена, но сердцу её стало тяжко. Моё вечно свирепое лицо, мои злые слова, моё бессердечие, моя игра в молчанку разбили вдребезги мамины гордость и самоуважение, уничтожили её надежду и достоинство. Мама целыми днями тряслась, как испуганный ребёнок, дрожала от страха, как мышка-трусишка, жалостно и безотрадно.

За эти годы я успел посмотреть так много удивительных мест, но ни в одно из них не отвёз маму. Я успел перепробовать массу разносолов, но ничем не угостил её. Я носил самую красивую одежду, но мама – мама нет. Я говорил на многих прекрасных языках – но ни слова не сказал на них маме. Разве я был хорошим сыном? За что меня было хвалить?

За несколько десятков лет я ни разу не принимал мамину точку зрения. Я всегда пытался привести мамино поведение в соответствие со своими представлениями о том, что правильно, вечно пытался навязать ей свои принципы, свою житейскую мудрость. Особенно после того как мама перебралась со мной в город: с чувством внутреннего превосходства, с истинно интеллигентской спесью я постоянно жаловался, что она не понимает того и этого, обвинял её и командовал ею. В нашей паре я невольно стал считать себя матерью, а её – малым ребёнком, и искренне полагал, что делаю всё ради её же блага. Я не ведал, что надеваю на её душу тяжкие вериги и как бы невзначай делаю ей по-настоящему больно. Ей было ужасно одиноко, и что плохого было в том, что мама порой поигрывала в мацзян? Что дурного было в том, чтоб перекинуться с сыном парой слов? С её крестьянской привычкой к труду разве могла она не заниматься делом, не стараться облегчить мою жизнь? Что было в этом неправильного? Пусть жизнь её могла оборваться в любой момент, пусть она не вылезала из болезней – разве было в этом что-то противоестественное? Разве я, как сын, не мог поговорить с ней по душам? Разве не мог пойти ей навстречу? Разве сыновняя любовь – это чистая самоуверенность, что вяжет по рукам и ногам? Разве непременно нужно огнём и мечом заставлять родителей повиноваться? Нет. Ведь любовь и преданность предполагает послушание, покорность. Для родителей это самое важное. Тогда сердце их полнится радостью. Это и есть наивысшее почтение. Не уметь слушать желания наших матерей и отцов – вот самое страшное проявление непочтительности.