Читаем Мальинверно полностью

Я тотчас же вздрогнул при мысли, что она до сих пор не знала, что ее племянница умерла. Откуда ей знать? Я представил, как она стоит у окна, заявив о пропаже человека, и смотрит на улицу в надежде, что драма не повторится, на этот раз она не вынесет, она любила Офелию, как дочь. До тех пор я о ней не думал. Несчастная женщина должна была знать, но у меня не было даже имени, с которого можно было начать. Но если она приходила сюда, если это она перевернула ветку, потому что Офелия, возвращаясь домой, откровенничала с ней обо мне, то, наверное, рассказала ей и о нашем условном знаке, и когда она в то утро, не видя племянницу столько времени, решила заглянуть на кладбище, то первым делом перевернула ветку, в знак нашей доверительности, после чего отправилась на могилу сестры и там обнаружила Офелию, но не в том виде, в каком ожидала… Мысли мои путались, и единственный способ их прояснить – дождаться ее возвращения и с ней поговорить. Репейник давал мне уверенность, а перевернутую ветку я приписал порыву ветра.

И, наконец, встреча состоялась.

Но не с ней, а совсем с другим человеком. Мужчиной.

Я увидел его случайно, в четверг, во второй половине дня, когда библиотека была закрыта из-за ремонта тротуара: он этого не знал и думал, что со мной не столкнется. Я находился рядом, проводил контрольный осмотр захоронений, подлежащих следующим эксгумациям; увидел, как он ступает на тропинку, что-то несет в руках, припрятывая за штанину, подходит к могиле Эммы, останавливается, присаживается, будто хочет что-то достать, и тут справа появляюсь я, как раз в ту минуту, когда он ставит в вазу репейник. Он опешил и на мгновение застыл. Мы пристально посмотрели друг другу в глаза. Он поднялся, я сделал еще один шаг к нему.

Просперо Альтомонте, мельник, он был выше, чем я помнил.

– Значит, это вы.

– В каком смысле, простите?

– Приносите сюда репейники.

– А что? На кладбище запрещается приносить цветы?

– Не запрещается, но обычно цветы приносят знакомым людям.

Он посмотрел на меня с вопросительным видом, только меня ему не хватало.

– Ближе к сути.

– Вы знаете эту женщину?

Моя настойчивость его удивила, чего он не стал скрывать:

– С какой стати вы задаете мне эти вопросы? Не понимаю.

– Вы ничего нового здесь не заметили?

– Ах, да, – сказал он, глядя на фотографию Офелии. – Похожи как две капли воды.

– Это – ее дочь.

Скрывать больше было нечего.

Мельник приблизился к фотографии и сощурил глаза:

– Ее случайно не Офелия звали? – сказал он, произнося это слово по слогам, словно воспоминание было возможно, если только произнести его по буквам.

По тому, как я удивился, он понял, что попал в точку.

– Вы знали ее?

– Когда она умерла? Когда были похороны?

Я ответил ему фразой, заготовленной в ночь ее похорон:

– Семья предпочла захоронить ее без траурных объявлений, без отпевания, в узком семейном кругу.

Он рассматривал обе фотографии, сравнивая их.

– Выходит, вы и ее знали?

– Да, хотя ни разу с ней не встречался.

– Теперь я вас не понимаю.

– Вовек не перестану удивляться поворотам человеческих жизней. Будь моя жена жива… похоже почти на чудо…

– О чем вы, позвольте узнать?

Он отер пот со лба рукавом своей белой робы, оставив на бровях неощутимые пылинки муки.

– Отложим до завтра. Завтра приходите ко мне.

Вечером, заперев кладбище, я отправился в лавку Бювара и Пекюше за бутылкой кофейного ликера.

На следующее утро, воспользовавшись тем, что на кладбище все спокойно, я отправился к мельнику.

Шум жерновов был настолько оглушающим, что звать его было бесполезно. Я все равно вошел. На Альтомонте, державшем под жерновами мешок, были защитные очки, которые в совокупности с белым комбинезоном делали его похожим на космонавта. Он увидел меня и подал знак подождать. Выключив машину, снял очки и положил их на груду тряпья, сделав мне знак выйти наружу. По пути энергичными взмахами руки он вытряхивал муку из волос, и в воздухе образовывались белые облачка.

Когда мы вошли в сад, я наконец смог вздохнуть полной грудью.

– Присаживайтесь, я сейчас вернусь, – сказал он, показывая мне на стоявший в тени стул.

Вошел в дом. Я осмотрелся вокруг: на всем лежал след запущенности, появляющийся в доме людей, стареющих в одиночестве, когда даже заняться собственным заброшенным телом становится большой проблемой. Он вернулся через пару минут, принес сумку и сел на соседний стул. Вынул желтый конверт, бутылку холодной воды и два стакана, которые поставил на круглый кованый столик, стоявший перед нами.

– Это – вам, – сказал я, протягивая ему бутылку в красивой упаковке.

– Это лишнее.

Он поставил ликер на землю и наполнил стаканы водой; свой выпил залпом.

Открыл желтый конверт. В нем были фотографии. Нацепил на нос очки и стал перебирать, пока не нашел нужную.

– Вот это и есть Офелия, – сказал он, протягивая мне снимок.

Старая, черно-белая фотография, на которой была изображена женщина в больничном халате, крепко прижимавшая к себе тряпичную куклу и с ужасом смотревшая в объектив.

Я не врубался. При наличии большого воображения можно было бы сказать, что это она, но снимок был слишком старым.