Как-то в конце марта девочка, дрожа от холода, возвращалась из острога. Дул резкий, холодный ветер. Кутаясь в старенькое пальтишко, Валя быстро бежала по дороге. Совсем неожиданно к её ногам подкатилась чья-то шляпа. Валя подняла её и огляделась. Из-за угла показался невысокий, сухонький старичок. Длинные седые волосы его растрепались. Валя подала ему шляпу и хотела бежать дальше.

— Подожди! Ишь, как ты посинела! Зайди ко мне обогреться! Снег перестанет валить, — тогда и пойдёшь.

Валя действительно очень озябла и охотно пошла за ним.

Алексей Алексеевич Кончиков снимал комнату и кухню в двухэтажном доме. Он отпер дверь и пропустил Валю вперёд. Девочка оказалась в совсем особом мире, где было много кистей, пахло краской, а на стене висели большие листы толстой бумаги с незаконченными рисунками. На одном из них Валя увидела медный самовар, на другом — румяные булки, на третьем — высокий мужской сапог.

— Какой сапог чёрный, блестящий! Точно только сейчас начищен. А самовар-то! — восхищалась девочка. — Только жаль, — пар из него не идёт, а то совсем бы как настоящий был!

Кончиков поглядел на самовар, потом на Валю и сказал:

— А верно, пару-то ему не хватает!

Он взял кисть, легко провёл ею над самоваром, потом как-то быстро закрутил, подмазал и отошёл.

— Батюшки! Да это же настоящий пар! Как вы хорошо нарисовали! Вот бы мне так научиться…

— А ты тоже любишь рисовать?

— Очень, очень люблю!

И девочка рассказала про табуретку, про портрет Мурзика. Потом начала рассказывать про рисунок тюрьмы — и остановилась. Алексей Алексеевич заметил, как слезинка покатилась по её щеке. Он молча погладил девочку по волосам и спросил:

— Отец-то где у тебя?

— В остроге, — едва слышно ответила Валя и сейчас же громко добавила: — Только он не вор!

— А почему он в тюрьме? — расспрашивал художник.

— Он… он — поличичичский, — с большим трудом выговорила девочка непривычное слово.

— Политический! — поправил её Кончиков. — А за что его посадили?

Но как могла Валя объяснить? Она знала только одно: папа сидит за правду.

Старик ласково глядел на маленькую гостью. Он налил ей стакан горячего сладкого чаю, дал ломоть белого хлеба с колбасой. Девочка отломила кусочек и с жадностью съела его.

— Кушай, кушай, — угощал её хозяин.

Прощаясь, он сказал:

— Заходи ко мне почаще. — И потом долго сидел у потухшего самовара. Кончикову вспомнилось, как одиннадцать лет назад, в дни революции 1905 года, он всю ночь тщательно выписывал на знамени: «Долой самодержавие!» А на следующий день он, тогда еще бодрый, крепкий, шёл вместе с другими и пел. И высоко над головами демонстрантов плыли знамёна и лозунги, написанные им… А потом, — живописец тяжело вздохнул, — потом все узнали, что царское правительство подавило московское вооружённое восстание. Оно жестоко расправлялось с восставшим народом. Карательные экспедиции, казни — вот что сменило дни свободы. Тюрьмы были переполнены. Даже здесь, в отдалённом городе на Каме, хватали и сажали всех, кто сочувствовал революции. Донесли и на живописца Кончикова. В жандармском управлении его спросили:

— Это ты разрисовывал надписи на знамёнах?

— Я, — спокойно ответил он. — Это же моя профессия. Иначе я с голоду умру.

Несколько месяцев Алексея Алексеевича продержали в сырой тёмной камере. Тяжело ему там было!..

Кончиков подумал о Валином отце.

«А девочка-то хорошая, кажется! И рисовать любит… Но какая она голодная! Надо бы её подкормить».

Глава вторая

Почти каждое воскресенье Валя носила отцу передачу. На обратном пути из тюрьмы она часто забегала к живописцу. Девочка деловито оглядывалась и принималась прибирать его небольшую квартирку. Потом они вместе пили чай, и Валя слушала рассказы Алексея Алексеевича. Он еще мальчишкой полюбил краски и кисти. Его отдали в подмастерья к маляру. Потом Кончиков как-то сам научился писать вывески. В постоянной работе прошла вся его жизнь. Жена умерла лет пять назад. Детей не было. Старик жил совсем одиноко. Живопись заменяла ему всё.

Как-то Валя пришла, когда Алексей Алексеевич спешил закончить вывеску для нового магазина.

— Некогда мне сегодня чаёвничать с тобой! — сказал он, укладывая железный лист на столе. Девочка хотела уйти, но старик остановил её: — Разотри-ка мне краски!

Валя старательно тёрла, а сама наблюдала за работой мастера. Вот он разметил все буквы на длинном железном листе, ещё раз промерил и тоненько обвёл каждую букву. Потом отошёл в сторону, снова всё просмотрел и только тогда начал заливать буквы золотистой краской. Раскрыв рот, девочка следила, как быстро и красиво он работает.

— Что, кончила? — спросил Алексей Алексеевич. Он дал Вале двугривенный и велел прийти на следующий день.

По дороге домой Валя думала: сумела бы она также ровно положить краску?

Однажды Алексей Алексеевич сказал ей:

— Докрась-ка здесь!

Дрожащими руками принялась Валя за работу. Она едва прикасалась кисточкой к железному листу.

— А ты смелее, смелее! — ободрял её мастер. Валя расхрабрилась.