При иных обстоятельствах Саймона взбесило бы, что такой паршивец, как Винни, вешает ему лапшу на уши, но сейчас слишком много нервных импульсов проносилось через его мозг и злиться было некогда. Теперь, когда обнаружилась связь между Фэнкортами и Биром, у Саймона возникло чувство, что маховик раскручивается, и он пытался стряхнуть с себя легкую растерянность, что всегда охватывала его в такой момент. Отчасти Саймон боялся узнать правду, но не понимал, откуда берется этот страх. Видимо, пугало то, что вариантов все меньше. Будто входишь в узкий тоннель. Саймон был уверен, что ни Гиббсу, ни Селлерсу, ни Чарли такое чувство не знакомо.

Когда же наконец наступит завтра? Хотя это чистая формальность. Телефонный звонок? Но Саймон и так знает правду. Или дело в другом? Не боится ли он обнаружить что-нибудь еще? Саймон никак не мог отогнать дурное предчувствие: что-то очень нехорошее поджидает его за углом, и этого не миновать, поскольку свернуть туда непременно придется…

Элис – вот кто его тревожит на самом деле. Что он узнает о ней? «Только бы ничего плохого», – думал Саймон, глядя на фотографию, семейный портрет Фэнкортов. Саймон поежился: ему было неприятно и смотреть на фото, и думать о нем. Но почему?

– Ну и для полной ясности, – сказал он Лоуи, чтобы отвлечься от зловещей догадки, которая уже назревала в голове. – Кого из них вы с Биром прозвали Тритонихой?

Лоуи ткнул пальцем в Вивьен Фэнкорт. У Саймона камень упал с души.

33

2 октября 2003 г., четверг

Сижу за туалетным столиком и расчесываюсь. Входит Дэвид.

Нужно заговорить первой.

– Помнишь наш медовый месяц? – спрашиваю. – Как мы их назвали? Мистер и миссис Тумбочки? И семейку Рода Стюарта? А как пили рецину по вечерам на балконе? Мы были тогда так счастливы!

Прежних чувств никогда не вернуть, но все равно хочется напомнить о них Дэвиду. Пусть тоже помучается.

Его лицо искажает гримаса презрения.

– Ты, может, и была, но только не я. Я знал, что ты никогда не дашь мне того же, что и Лора.

– Неправда. Ты это говоришь только для того, чтобы меня обидеть.

– Греция какая-то. Да туда же любой дурак может поехать. Вот с Лорой мы провели медовый месяц на Маврикии. И мне не жаль было потратить на нее столько денег.

– Но тебе же все равно, сколько ты транжиришь. Это никогда не имело значения – мать с лихвой возместит. Сколько раз за эти годы Вивьен спасала твой бизнес? Ручаюсь, что не один. Если б не ее благотворительность, ты сейчас работал бы на какой-нибудь занюханной фабрике.

Стиснув зубы, Дэвид выскакивает из комнаты. Я причесываюсь и жду. Через пару минут он вбегает:

– Положи расческу, я хочу поговорить.

– Не о чем нам говорить, Дэвид. По-моему, все разговоры уже бессмысленны, разве не так?

– Положи расческу! Смотри, что я нашел.

Он машет фотографией моих родителей – на ней я еще маленькая. Должно быть, вытащил из моей сумочки. Это моя любимая карточка нашей семьи, и Дэвид это знает. Он знает, что если со снимком что-нибудь случится, то потерю не восполнить.

– Тебе больше пойдет такая стрижка, как здесь, – говорит Дэвид.

На снимке мне пять лет, и я с некрасивой, какой-то мальчиковой стрижкой: коротко сзади и по бокам. Мама с папой были не ахти какие эстеты, их не особо волновало, как я выгляжу.

– Не люблю патлатых женщин, – сухо сообщает Дэвид. – Чем меньше волос, тем лучше.

– Лора носила длинные, – парирую я.

– Да, но не вялые и сальные, как у тебя. И у нее не было шерсти на теле. Во время твоего импровизированного стриптиза на кухне я заметил, что ты давно не брила подмышки.

– У меня похитили дочь, – бесцветным голосом говорю я, – и мне некогда думать о внешности.

– Оно и видно. Уверен, что ты и ноги перестала брить.

– Да.

Я уже понимаю, что предстоит, но в этот раз я смогу дать отпор. Правда, сначала придется немного потерпеть.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я.

– Что?

– Сказал, что я не захотела переодеваться, хотя сам запретил мне снять грязный свитер.

– Потому что ты заслужила. У тебя грязная душонка, и маме пора об этом узнать.

Я киваю.

Дэвид подходит, достает из кармана брюк кухонные ножницы с белыми ручками и разовый бритвенный станок. Сует мне в лицо черно-белую фотографию родителей.

– Счастливое было времечко, да? – говорит он. – Не сомневаюсь, тебе хотелось бы туда вернуться.

– Еще бы.

– Тогда ты еще не стала вруньей. Мерзкой волосатой вруньей.

Я молчу.

– Что ж, предоставлю тебе такую возможность. – Он кивает на ножницы и бритву: – Постриги волосы, как на фотографии. Когда управишься, сними ночнушку и сбрей остальное.

– Нет, – прошу я, – не заставляй меня.

– Я тебя и не заставляю. Ты вольна поступать как знаешь. Я тоже. Помни об этом, Элис.

– Что мне сделать? Скажи, чего хочешь именно ты.

– Возьми ножницы, – медленно, словно дурочке, объясняет он, – и коротко обрежь эти растрепанные помойные волосенки. Потом сними ночнушку, побрей ноги и подмышки. Когда закончишь с этим, выбрей между ног. А уж затем сбрей волосы на руках и брови. Вот тогда я позволю тебе лечь спать. Завтра – великий день.

– А если я откажусь?