Я понимаю, что спорить бессмысленно. Пятница наступит совсем скоро. Она начинается в четверг ночью – ровно в полночь. Мы идем через выгон к реке. Я наклоняюсь, чтобы погладить нежную щечку малышки, и, не удержавшись, раздраженно заявляю:

– Я не отдам сумочку и ключи. Не хочу, чтобы они лежали на кухне.

Вивьен вздыхает:

– Элис, мне жаль, что приходится об этом говорить…

– Что такое? – спрашиваю я встревоженно.

Неужели они с Дэвидом не все отняли? Разве у меня осталось что-то еще? Ничего, кроме дурацкого диктофона, что до сих пор лежит в кармане брюк. Я только сейчас о нем вспомнила.

– Вчера, вернувшись домой, я обнаружила ванную в совершенно безобразном состоянии. Другого слова не подберу.

Я вспоминаю события того утра, и у меня горит лицо, но я все равно не понимаю, о чем толкует Вивьен. Я драила ванну на коленях, пока она не засияла.

– Вижу, ты поняла, о чем я.

– Нет, я…

Вивьен останавливает меня жестом:

– Не желаю вникать в подробности. Я все сказала.

От изумления кружится голова: рушатся все мои представления о жизни. Мне нужно выплеснуть ярость, и я стискиваю ручку коляски так, что белеют костяшки. Незачем додумывать картину, о которой говорит Вивьен, чтобы прийти к очевидному выводу. Как Дэвид опустился до подобной гнусности?

– Когда я уходила из ванной, там было чисто, – шепчу я, умирая от стыда.

– Элис, мы обе знаем, что это не так, – терпеливо возражает Вивьен, и на миг мне кажется, будто я и впрямь тронулась умом. – Твоя болезнь явно серьезнее, чем я думала. Признайся, ты просто не ведаешь, что творишь. Ты никак не похожа на человека, способного управлять собой.

Я сглатываю и киваю. Если соглашусь, что больна, Вивьен станет мне доверять. Ей выгоднее, чтобы я была не в своем уме.

– И еще я нашла твой телефон в ванной – в шкафу под стопкой полотенец. Ты хотела его спрятать?

– Нет, – шепчу я.

– Не верю, – говорит Вивьен. – Элис, ты должна посмотреть правде в глаза: ты больна.

У тебя тяжелейшая послеродовая депрессия. – Она гладит меня по плечу: – Здесь нечего стыдиться. У каждого из нас бывают моменты, когда мы нуждаемся в заботе. А тебе, сравнительно с другими, повезло: ведь присматривать за тобой буду я.

28

9.10.03, 12:00

Чарли с Саймоном сидели на большом зеленом диване, заляпанном белесыми пятнами. Они приехали к чете Рэев, Моне и Ричарду (в прошлом – Фэнкорту). Семья занимала половину двухэтажного коттеджа на широкой, обсаженной деревьями улице в городке Гиллингем в графстве Кент. Позади у детективов была мучительная дорога, натянутый вежливый разговор, но Чарли, по крайней мере, не донимала Саймона злобными замечаниями.

Напротив Саймона, в кресле с высокой спинкой и сальным следом на подголовнике, сидел мальчуган в школьной форме – бордовом джемпере и черных брюках. Парень жевал бутерброд. Рыжеватые волосы растрепаны, и веет казенным запахом, что напомнил Саймону начальную школу «Горз-Хилл», куда он сам ходил в семидесятых.

– Мама с папой сейчас придут, – сообщил детективам Оливер Рэй, оставшийся дома, потому что в школе сломалось отопление.

Саймон сидел и наблюдал, как мальчик кусает толстый ломоть волокнистого хлеба, диетического и неаппетитного на вид. Единокровный брат Дэвида Фэнкорта. Лет тринадцать, прикинул Саймон. Не грудничок. И не девочка. Совсем не Маленькое Личико, как в отчаянии утверждала Элис.

Перекошенная дверь гостиной со скрипом приотворилась, и в комнату с заливистым лаем вбежал большой черный лабрадор. Он тут же ткнулся носом Саймону в промежность.

– Сидеть, Мориарти, сидеть, малыш, – скомандовал Оливер.

Пес неохотно повиновался. В облаке крепких мускусных духов вошла Мона Рэй – пухлая седая дама с каре и россыпью конопушек на носу и скулах. Саймон отметил сходство матери и сына. Фиолетовая водолазка Моны удачно сочеталась с черными брюками и туфлями, в ушах – маленькие скромные золотые сережки с жемчужинами. Мать Саймона назвала бы ее «дамой со вкусом».

Элегантность Моны удивила Саймона. В таком доме он скорее ожидал встретить расхристанную хозяйку. Ему, правда, приходилось видеть жилища и позапущеннее, но они не были так велики. Как правило, это муниципальные хибары, населенные алкоголиками, наркоманами и мошенниками на пособиях. Собаки там были куда костлявее, и ни одну не звали Мориарти.

В гостиной Рэев два больших окна с витражами поверху выходили на улицу, и стекла в трухлявых рамах дребезжали при малейшем ветерке.

Ковер на полу – тонкий и вытертый, больше похожий на красно-коричневую подстилку. Но на стенах асимметрично развешаны шесть живописных полотен, с виду – подлинники. Стало быть, у супругов водятся лишние деньги. Вот только Саймон не мог взять в толк, зачем хозяева потратились на огромные холсты, заляпанные разноцветными брызгами краски. Наверное, Мона и Ричард дружат с каким-то нуждающимся художником и купили у него эту мазню из сострадания. Потолок во всех четырех углах чернел, словно после пожара.

– Догадываюсь, вы не сразу нашли Ричарда, – начала беседу Мона.

– Конечно, ведь он сменил фамилию, – ответила Чарли.