Читаем Маледикт полностью

Начальник тюрьмы принимал посетителей и квартировал в таких же камерах, только стены между ними были выломаны, чтобы помещение казалось попросторнее. Узкие незарешеченные окна выходили на прилегающую улицу, но для побега не годились. По всей комнате — на комодах, стульях, столах — грудами, точно в ломбарде, где давно не проводилась ревизия, лежали вещи, доставшиеся Дамастесу от осужденных аристократов. Мелкие драгоценные камни рассыпались на туалетном столике красного дерева; сверкая словно вода, они растекались по полуоткрытым ящикам. В комнате было не протолкнуться из-за множества изящных стульев — они стояли, лежали, торчали кверху гнутыми золочеными ножками, похвалялись бархатными подлокотниками и пышными сиденьями. В самом центре громоздился письменный стол с доброй полусотней ящичков, весь заваленный бумагами. Из-за груды мохнатых от пыли книг выглядывал краешек камина.

Маледикт непринужденно наклонился и подобрал с пола карманные часы — их там была целая куча. Лазурные паруса, перламутровый корабль, эмаль на позолоте. Взмахом руки Маледикт заставил цепочку скользнуть сквозь пальцы, словно живую змею.

— Сядь, — приказал начальник тюрьмы.

Отправив часы вместе с цепочкой в рукав тем же мгновенным, незаметным движением, каким прятал лишнего туза, Маледикт почувствовал себя увереннее. Если Дамастес и охранники не заметили его мелкой кражи, значит, степень их наблюдательности не представляет опасности для Маледикта — а если и представляет, то не слишком грозную. В поисках подходящего стула он разглядывал позолоченные ножки, резных лягушек и тисненых геральдических львов на задних лапах.

— Нечего глазеть — здесь тебе не магазин, — заметил тюремщик, хмуря брови над набрякшими веками.

— Действительно, — согласился Маледикт. — В магазине все было бы в большем порядке — и значительно чище. — Он подвинул себе дамское кресло тонкой работы с изящными ножками и постарался развалиться в нем, занять как можно больше места.

Дамастес опустился в бархатное кресло напротив, водрузив ноги в грязных сапогах на резную, слоновой кости скамеечку, которая протестующее заскрипела под их тяжестью. Маледикт скользнул взглядом вниз, изучая стоптанные подметки начальника тюрьмы.

— Столько добра, а новые сапоги справить не можешь, — заметил Маледикт. — Виной тому — излишняя бережливость, или ты просто не знаешь приличного магазина? — Он смотрел на ночное небо, в котором проносились точки летучих мышей и плавно парили грачи.

Маледикт готов был продолжать этот разговор как можно дольше — взгляд на небо его успокоил. Юноша провел в подземелье чуть больше часа — а уже чувствовал себя заживо погребенным. Маледикт знал, что это Ани, которая ненавидела грязь, шевелится внутри. Тьма подземелий всегда была благосклонна к Миранде — ведь девочка привыкла находить убежище под кроватями, в нишах и подвалах, под скатами крыш, что нависали подобно грозовым тучам.

Дамастес ухмыльнулся, обнажая в невеселой улыбке гнилые зубы.

— Говори, что тебе заблагорассудится, мне не привыкать выслушивать оскорбления от вельмож. Только помни: ты здесь, чтобы просить моего покровительства.

— Так вот что тобой руководит? — удивился юноша. — У тебя горы краденого добра — а ты думаешь только о том, как бы унизить аристократов? Да ты глупец. Можно было бы купить себе за границей титул и жить там словно лорд. Ты обратился не по адресу, если желаешь слушать мольбы.

— На колени его, — приказал Дамастес, и его странные аспидные глаза похолодели.

Охранники ринулись на Маледикта; он увернулся, спрятался за кресло с подголовником и спихнул им под ноги гору лежавших на сиденье шуб.

— Нет никакой необходимости, — проговорил Маледикт. — Я устал оттого, что все хватают меня за одежду. Сначала мой Джилли, которому не следовало этого делать, потом Эхо, и еще тот осел в камере. Не вижу причин добавлять еще два кровавых отпечатка к уже оставленным на моем камзоле. Хочешь, чтобы я встал на колени?

Маледикт отыскал на полу место почище — как раз тогда, когда охранники ринулись к нему во второй раз. Юноша опустился на колени, и они схватили пустоту. Маледикт ухмыльнулся Дамастесу.

— Вот, пожалуйста. Я стою перед тобой на коленях… Но, заметь, и мысли не допускаю о том, чтобы молить.

Тюремщик вскочил с кресла, сжимая худую ладонь в кулак, и замер; плечи его вздымались и опускались от тяжелого дыхания.

— Я мог бы сломать тебя, — сказал Дамастес, стараясь подражать беззаботному тону Маледикта.

— Мои кости — возможно, — отозвался Маледикт. — И что тогда? Ты так уверен, что меня заточат здесь навеки? Что, если ты ударишь меня — а я завтра же выйду на волю, причем полный злобы. Мой любовник терпеть не может, когда меня унижают.

— Твой любовник — племянник короля, — проговорил начальник тюрьмы.

— Подумаешь, тайна — этот скандал уже исчерпал себя при дворе.

— Ты такая же побрякушка, как вот эти драгоценности, — сказал Дамастес. — Любимая забава. Близкая к королю. Ты валялся с ним на простынях, расшитых гербами.

— А иногда и в каретах с гербами, — добавил Маледикт гладким голосом, словно клинок вынули из ножен.