Читаем Мальчики полностью

С апреля по октябрь дети из всех домов спали вповалку на дворовом айване. Квадратный деревянный помост устилали курпачами – тонкими стёгаными одеялами, духовитыми от сонных испарений, пропитанными солнцем и запахами трав. Айван служил общей спальней, игровой площадкой, форумом, трибуной сказителя, – ибо с наступлением ночи, едва звёзды, пышные, как хризантемы, расцветали на чернозёме неба, кто-то из ребят непременно начинал рассказывать «стра-ашную историю»:

– Одна старуха жарила и продавала ну о-о-о-очень вкусные котлетки. Жила в старом кривом сарае на опушке тё-о-омного густого леса. Туда любили ходить по ягоды и по грибы городские дети…

В травянистых бережках хауза пузырями вздувалось и опадало кваканье лягушек. Мушкет, коричневый терьер с белыми ушами, всеобщий дворовый дружок, столовавшийся под каждой балханой, запрыгивал на помост и, по-хозяйски переступая через замерших от страха малышей, валился рядом с особенно жалобно скулящим и принимался вылизывать нос, лоб, зажмуренные от страха глаза… Златка была его любимицей.

– …И всё время там пропадали дети. То девочка, то мальчик. Как пропадёт ребёнок, глядь – наутро старуха выносит на рынок целый таз горячих, пышных котлеток, ой, и вку-у-усных…

– Так, всё, хэрэ говна-пирога на палочке! – взрывался Генка, хотя, согласно фольклору городской толкучки и рейдам местной милиции, подобные страшные сказки были не вовсе ерундой. – Тут у меня некоторые граждане ночью обоссутся от страха. Потом три дня одеяла сушить… Мушкет! Песня!

Садился, доставал из кармана расчёску с протянутой меж зубьями папиросной бумагой и принимался выдувать свой знаменитый «музыкальный пердёж» – натужные тоскливые звуки, которым Мушкет подвывал точно в тон, вытягивая морду к небу, полному сияющих и крупных, как орехи, звёзд…

На рассвете по стриженым макушкам, рядком торчащим из-под курпачей, проносился ветерок. Затем в кронах деревьев вспыхивала скандальная перебранка афганских скворцов по имени майна. Крупные, с голубя величиной, с ярко-жёлтыми лапами и клювом, они кричали пронзительными голосами, выметая дремоту со спящего двора. Все просыпались, потягивались, тянули из-под одеял кулаки, затевали утренние тычки и драки, бежали вперегонки к дворовой уборной, чтобы возглавить длинную утреннюю очередь…

Это было братство южного военного детства, пусть и далёкого от самих боёв. Но война дотягивалась до детских тел и душ своим огненным языком, нещадно палила летом, выстуживала нутро зимой и изнуряла постоянным голодом, выгрызая бедные кишки, слипшиеся от вечного недоедания.

* * *

…А было ещё и такое: «гузар на гузар». Дружба за дружбу, вражда на вражду.

Тут необходимо пояснить.

Это только кажется, что гузар – нечто вроде махалли. Нет, с этим аккуратней. Конечно, гузар, как и махалля, – родственно-соседская, дворовая общность, но всё-таки не одно и то же. Махалля на махаллю драться не пойдёт. А вот гузар на гузар…

Или так возьмём: праздники, свадьбы, обрезания… непременный той на всю округу – это в махалле, сколько угодно, особенно в мирное сытое время. Гузар же – тот далёк от застолья и от праздника. Даже в слове этом – «гузар» – слышна угроза, рык варваров, рывок помахаться, рваной дракой испытать себе равных. При слове «гузар» в памяти возникают кастеты, монтировки, велосипедные цепи… ну и всё остальное, что можно придумать для калеченья бедного тела. Это вотчина юной звериной силы, зловещее «мы, наше, нас», что зарождается исподволь, набухает изнутри, как бульба гноя, и мается-зудит, требует выплеснуться размашистой ненавистью.

Причин искать не нужно, причин-то по сути и нет. Просто надо им вломить, надо дать им, они напросились. Бесполезно расспрашивать, в чём дело, за что катится на соседние улицы толпа юнцов от четырнадцати до семнадцати лет, неожиданно ставшая бандой вооружённых громил. Да просто время пришло, дальше терпеть нельзя: надо дать им, чтоб запомнили…

Собиралась небольшая крепкая компания, разноплемённая подростковая банда: тут и местные, и «выковыренные», и узбеки, и татары, и корейцы, и армяне, и уйгуры, и греки… и бог знает кто ещё. Войско, объединённое только одним: все тут «наши», из нашего гузара. А те, другие, – враги.

…Долго разогревались, топчась на пыльном пятачке местной «площади», словно бы не решаясь двинуться. Распаляли друг друга, заражаясь бациллами ярости, припоминая, как в прошлый раз Мастырка треснул прутом по руке Адыла, так что у того перелом в двух местах, правда, и сам получил дырку в башке, потом ходил в бинтах, как мумия, хвастался дыркой, через которую «видать мозги», предлагал желающим за рубль поковырять в ней пальцем и обещал размазать в соплю каждого из нашего гузара, кто сунется пройти через их махаллю… А ещё он назвал Ашота «арой» и «пидорасом» – помнишь, Ашотка? – и ничего ему за это не было…