— Их ничему теперь не учат, — взвизгнул кто-то позади меня.

Вскоре я понял, что весь этот шум поднялся из-за мальчишки, не уступившего места пожилой женщине. Женщина стояла рядом с ним, держась за поручни. Она молчала. Её серое лицо было непроницаемо. Мальчишка тоже молчал. Он втиснулся в скамейку, вздёрнул угловатые плечи и, почти свернув шею, уставился в окно. Он делал вид, что никого не слышит и не видит. А может быть, он действительно не слышал и не видел?

Я поднялся и предложил женщине своё место. Она посмотрела на меня удивлённо и села. Все зашумели ещё громче, сочувствуя мне и осуждая мальчишку. Я прошёл на площадку, даже обрадовавшись случаю встряхнуться от дремоты. Оттуда я посмотрел на мальчишку и обомлел: передо мной был герой нашего фильма. Рыжие волосы, стриженные коротко и неровно, торчали, как иголки у ежа. Лицо худое, чумазое, с редким выражением упрямства и угрюмости. Из коротких рукавов старого пальто торчали красные, обветренные руки, сжатые в кулаки.

Почувствовав, что я смотрю на него, мальчишка метнул в меня злой взгляд. Как только трамвай остановился, он вскочил и бросился к выходу. Я не успел схватить его за руку и неожиданно для самого себя вывалился из трамвая следом.

— Постой! — крикнул я мальчишке, но он перебежал дорогу перед носом остановившегося автомобиля и оказался на тротуаре. Трамвай тронулся, автомобиль поехал тоже.

— Остановись! — кричал я через дорогу, но мальчик уходил от меня быстрыми шагами. — Эй, там, задержите парня! — крикнул я.

Кто-то сказал:

— Украл, видно, что-то.

Кто-то бросился следом. Мальчишку остановили.

Когда я настиг его, мне пришлось пробиваться сквозь толпу.

— Товарищи, он ничего не украл, — сказал я. — Разойдитесь, пожалуйста. Спасибо.

Но никто не расходился. Только мальчишка попытался улизнуть, но я крепко держал его за руку.

— Ты мне нужен, — шепнул я ему.

В ответ он тихо ругнулся.

— Товарищи, — обратился я к толпе, — пожалуйста…

В толпу влезла старушка и протянула мне что-то.

— Он не украл, ты сам потерял, мила-ай.

Старушка совала мне в руку кепку. Я провёл рукой по волосам — голова была не покрыта.

Люди, окружавшие нас, стали понемногу терять интерес к происходящему и расходиться.

Я сунул мальчишкину руку себе в карман, и мы пошли мирно вдвоём, вроде бы даже под руку. Вернее, я шёл, а он упирался.

— У меня к тебе дело, — сказал я. — Хочешь сниматься в кино?

Мальчишка молчал.

— Ты кино любишь? Про войну любишь смотреть? — спросил я. — А мы как раз фильм про войну снимаем, и там есть одна роль… Хотел бы сыграть?

— Нет, — резко сказал мальчик и остановился. Он смотрел на меня с ненавистью. От ненависти он даже косил глазами. — Пустите! — Он рванул руку, но я держал крепко.

— Так ты что же — кино не любишь? — спросил я разочарованно.

— Пустите! — дёрнулся мальчик.

Не знаю, как это получилось, но мальчишка вывернулся, вырвал из кармана руку и снова дал дёру.

— Постой, — крикнул я, — мы деньги платим. Заработаешь!

Мальчишка отбежал порядочно, но при упоминании о деньгах остановился. Я подошёл ближе. Ничего замечательного теперь я в мальчишке не замечал. Чего я за ним погнался? Мальчишка как мальчишка. Только плохо одет. И давно не мыт.

— Ладно, — сказал я. — Если надумаешь, приходи завтра после школы на студию. Адрес я тебе запишу.

Я достал записную книжку, вырвал листок и начал писать. Мальчишка ждал, глядя на меня исподлобья.

— Вот. Постарайся быть не позже трёх, — протянул я бумажку.

Схватив записку, он быстро пошёл прочь. Он шёл, подавшись вперёд, загребая ногами, — точь-в-точь так, как должен ходить мальчишка из нашего фильма.

Глава вторая, в которой нашёлся мальчишка на главную роль

Сегодня после ботаники меня на Милкину парту пересадили. Наталья Васильевна сказала на уроке:

— Сначала кино про опыление посмотрим, а потом поговорим. У нас есть о чём поговорить.

Может, кто и думал, что говорить она будет про ботанику, но я знал, что про рогатку. Наталья Васильевна ещё на перемене ко мне подходила и спрашивала, кто из рогатки стрелял. И когда кино кончилось и мы пришли в класс, она спросила:

— Кто же всё-таки стрелял из рогатки и разбил стекло?

Я, конечно, молчал: раз Кирюха сам не говорит, чего я буду выдавать его? И все молчали тоже. Все не знали, кто стрелял.

— Кто мог это сделать и не признаться? — спросила Наталья Васильевна.

И тогда Люська встаёт и говорит:

— Это мог сделать Янкин.

Она села. Тут я её и двинул. Я хотел слегка её двинуть, но она почему-то покатилась со скамейки и свалилась на пол. И все учебники посыпались на пол. И Люськина ручка с золотым пером.

Все зашумели, Люська начала реветь, а Наталья Васильевна сказала:

— Почему ты горячишься, Янкин? Ведь это только предположение.

— Не буду с ним сидеть, — ревела Люська. У неё и без рёва всегда под носом мокро.

— Пересядь, Янкин, на первую парту. Вот сюда, к Миле, — сказала Наталья Васильевна.

Только этого не хватало! Чтобы я на первой парте сидел, рядом с Милкой, первой воображалой в классе!