Читаем Мальчик-менестрель полностью

Если бы мне достало смелости, то я назвала бы Вас по имени, произнесла бы Ваше чудесное имя Харолд, поскольку теперь хочу признаться, что уже очень давно питаю к Вам глубокое, трепетное и страстное благоговение. Да, я часто наблюдаю из окна, как Вы стремительной походкой идете по нашей мощеной дорожке, любуюсь Вашей благородной, величественной и дородной фигурой и с замиранием сердца вспоминаю дни нашей юности, так как знаю Вас со времен своей молодости. Когда Вы, увенчанный научными наградами, покидали Итон, я была простой девушкой, учащейся расположенного неподалеку исправительного заведения под названием Борстал[20]. Какие совместные радости сулило нам будущее! Увы, Господь распорядился иначе. И вот сейчас, приняв постриг, я могу невинно и безгрешно поведать Вам о своей тайной страсти. И в ознаменование дня Вашего чудесного рождения я набралась смелости послать Вам праздничный торт. Интуиция — а может быть, и слухи — подсказывает мне, что, несмотря на строжайшие ограничения в еде, предписываемые Вашим орденом, Вы не отказываете себе в удовольствии полакомиться сладеньким.

Благослови Вас Господь, мой ненаглядный.

Я всегда буду воссылать за Вас молитвы — как утешение моей любви.

Обожающая Вас

Этот шедевр, передаваемый из рук в руки учениками школы и каждый раз встречаемый взрывами хохота, был наконец приложен к перевязанной ленточками коробке с огромным шоколадным тортом.

Затем коробку передали веселой маленькой толстушке из школы при монастыре, которую Десмонд привлек к осуществлению своего замысла. Именно она раздобыла для него листок фирменной монастырской бумаги, на котором и было напечатано письмо, и именно она в назначенный день позвонила в дверь школы Святого Игнатия и вручила подарок отцу Бошампу лично. Коробка была передана на глазах у всей школы, и вся школа затаила дыхание в предвкушении развязки.

Целый день все шло как всегда, то есть никакой реакции не последовало, но в пять часов, когда ученики собрались на вечернюю молитву, появился отец Бошамп, который должен был вести службу. Но прежде чем начать, он произнес, почти рассеянно:

— Фицджеральд, окажи мне любезность, встань, пожалуйста.

Десмонд смиренно повиновался.

— Ты — Десмонд Фицджеральд?

— Я всегда полагал, что так, сэр. Если я заблуждаюсь, можете меня поправить.

— Довольно! Фицджеральд, ты действительно считаешь меня «дородным»?

— Дородным, сэр? Это понятие включает множество значений — от избыточного веса до легкой благородной полноты, которая вполне пристала достойному прелату вашего ранга.

— Ах! Полагаю, ты знаешь или по крайней мере слышал о достопочтенной матери-настоятельнице соседней монастырской школы?

— Кто о ней не слышал, сэр?

— Ты можешь хоть на секунду поверить, что юные годы она провела в исправительном заведении под названием Борстал?

— Сэр, вы ведь, должно быть, и сами прекрасно знаете, что многие наши святые, являющиеся образцом благочестия и набожности, в далекой молодости были нечестивцами и правонарушителями, что не помешало их канонизации. Итак, даже если наша почтенная мать-настоятельница и попала по молодости в Борстал, кто осмелится первым бросить в нее камень?!

По нашим рядам прокатился сдержанный смешок. Мы прямо-таки упивались происходящим.

— Довольно, Десмонд! — По мягкости тона Бошампа было видно, что он не меньше нашего наслаждается словесной дуэлью. — Довольно, сэр. Даже если оставить тему Борстала в стороне, неужели вы считаете возможным, что такая почтенная и безгрешная дама способна лелеять тайную страсть к мужчине?

— Я ни в коем случае не стал бы отрицать такой возможности, сэр!

— Что!