Читаем Мальчик как мальчик полностью

Я знал: это правило работает не всегда, но сегодня нужно было действовать только так. Твои губы перестали дрожать, ненадежный блеск пропал из глаз. Я знал и еще кое-что. Сейчас нужно было остановиться.

– С богом, – сказал я.

И все равно не удержался. Протянул руку и положил тебе на плечо. Твой ответный жест был бы вовсе нескромным, если бы кто-нибудь это увидел. А так – вроде и ничего.

Я осторожно высвободил руку.

– Вперед, – сказал я.

Мы вернулись в гримерку. Савик (в облачении портфельного инвестора) поднял на нас серьезные глаза. Сказал густым воландовским голосом:

– Благословите, падре. – И потупил взор, делая вид, что разглядывает свои ботинки – дорогие, с новыми набойками.

– Все будет ofigenno, – пообещал я.

И ушел.

Нельзя сказать, что первые сцены прошли как по маслу. Но ты тут был ни при чем. Во втором действии заходной диалог Мастера и Маргариты получился несколько напряженным. Неземной любви между ними не наблюдалось. Хорошо еще, в сознании зрителя жили крепкие булгаковские шаблоны: как бы по умолчанию М&М’s являли собой возвышенный и романтический идеал чувств. Зрителю это нравилось, и разбивать стереотипы было рановато.

Никому даже не казалось странным, что вся любовь у героев почему-то вертелась вокруг придуманного Мастером текста.

Отрывки из своего романа Мастер читал холодно и отчужденно. Я и сам никогда не восторгался историей Всадника в белом плаще и его печального собеседника. Эта история казалась мне недожатой и какой-то чересчур уж толерантной. На месте Пилата, всадника с алым подбоем, я по праву оккупационной власти расшвырял бы всю эту ораву фарисеев, лгунов и начетчиков, устроил бы небольшой погром и получил бы за это выговор от Цезаря, только и всего. А так – все участники, вплоть до последнего Иуды, оказывались по-своему правы.

Для доброго конфликта очень не хватало воплощенного Зла. Нет, бесспорно, оно присутствовало в каждой странице. Дьявол как будто бы стоял за спиной у каждого, и подсказывал, и посмеивался, и радовался полученной неразберихе. Только ничем себя не проявлял.

О чем-то подобном, казалось, догадывался и Мастер. Иногда в ходе монолога он вдруг озирался с тревогой, будто с минуты на минуту ждал появления настоящего героя своего романа.

Никто из публики, конечно, ничего не замечал. Напряжение нагнеталось исподволь.

Бал у Сатаны должен был олицетворять всесилие и мудрость Зла – точно как в оригинальной версии. Однако первоначальный сценарий был переделан. Пару сцен я вычеркнул без сожаления. В финальной части должны были появиться другие герои.

Станция метро «Красные Ворота» осталась такой же, как и в первом действии. Алые сполохи огня то и дело лизали стены. Когда лунные фонари разгорелись, стало видно, что на скамье у стены, опустив голову на руки, сидит Бездомный Поэт. Без свечки и без толстовки, а в знакомом порванном пальто и с окровавленной повязкой на голове.

Эта повязка напоминала мне сразу о нескольких неприятных вещах.

Невидимый поезд подошел, и двери распахнулись с шипением. Тогда, будто решившись, юный Иван поднялся на ноги и скрылся под аркой. Поезд ждал его – никого больше на платформе и не наблюдалось. Двери съехались, и лязгнули сцепки. Фонари погасли.

Тут же на сцене засветился экран. Камера как будто была установлена в кабине машиниста: пространство полетело навстречу зрителю, и стук колес сопровождал это воображаемое движение.

Стены тоннеля уходили то влево, то вправо, рельсы блестели в свете фар, сигнальные лампы летели навстречу: эту картину пассажиру никогда не увидеть из вагона. Минуту или две длился фильм, и за это время под покровом тоннельной темноты декорации успели смениться. Затем движение замедлилось, и над сценой засветилась громадная буква «W»: стало ясно, что поезд прибыл на станцию назначения.

Под темными арками двигались тени. Самые настоящие факелы (согласованные с пожарными за немалые деньги) полыхали и чадили по бокам сцены, грозя подпалить кулисы. В центре же на антикварном диване восседал сумрачный профессор Волан-Де-Морт. Маргарита – полуодетая, с распущенными волосами – поместилась подле него в позе кающейся грешницы. Задрав полу бархатного халата, Воланд обнажил желтую безволосую ногу с растопыренными пальцами; ногу он поставил на крохотную скамеечку. Маргарита склонилась над этой ногой, и со спины было решительно непонятно, что она там делает.

Длинная рука Воланда покоилась на плече Маргариты. Другой рукой он поглаживал черного толстого старого кота. Этого кота, как я знал, предоставила для спектакля одна из уборщиц – та самая, с ведром.

Рассмотрев всё это, Иван так и застыл.

– А вот и наш поэт пришел, – приветливо сказал профессор. – Марго, ты никогда не ошибаешься в людях.

Эту загадочную фразу Маргарита пропустила мимо ушей. Кинула на Ивана игривый взгляд и продолжила свое занятие: оказалось, она растирает круглую коленку Воланда какой-то светящейся мазью.

– Здравствуйте, Иван, – продолжал тогда W. – Я вас давно жду.