— В таком случае я приказываю: ждите меня здесь, около «Журавля». Поверьте, того требует осторожность.

Она чуть поколебалась.

— Вы вернетесь?

— Даю слово. Я вернусь хотя бы ради того, чтобы что-нибудь понять.

Не тратя времени, Идельсбад быстро пересек площадь и оказался перед входом в дом.

Окно с частым переплетом находилось на уровне человеческого роста; из него сочился желтоватый свет. Прижимаясь к стене, Идельсбад медленно придвинулся к окну. Все его чувства обострились. А там, на площади, буржуа уже ушли, сопровождаемые своими слугами, и у подножия «Журавля» осталась лишь хрупкая фигурка сидящей женщины.

Португалец затаил дыхание и отважился заглянуть в окно. Мозер и де Веер были там. Последний жестикулировал посреди комнаты, в гневе ходя от стены к стене. Он обращался к кому-то третьему, невидимому, который должен был находиться где-то в стороне, справа. Несколько капель пота выступило на лбу Идельсбада. Де Веер все еще выхаживал. Он порывисто, явно разгневанный, схватил кубок и со всей силы запустил его в противоположную стену. Лукас Мозер, невозмутимо сложив руки на круглом животе, наблюдал за сценой.

Сколько времени она продлится? Ведь скоро ночь придет на смену сумеркам и укроет своим пологом каналы и набережные. Наконец-то голос де Веера стал стихать, перешел в шепот. Повинуясь знаку, Лукас Мозер направился к выходу из комнаты. Они вот-вот выйдут. Идельсбад отпрянул от окна и бросился к утонувшему во мраке «Журавлю». Дверь домика громко захлопнулась. Шаги мужчин прошелестели по мощеной площади и затихли вдали.

Гигант взглядом поискал молодую женщину. Она неподвижно сидела на прежнем месте. Приободрившись, он вернулся к дому. Подойдя к двери, положил ладонь на ручку, осторожно повернул, слегка нажал на дверь, которая поддалась без труда. Плохо освещенный вестибюль. Небольшой коридор. В конце его, как Идельсбад и ожидал, неподвижно стоял Петрус Кристус.

ГЛАВА 18

Можно было подумать, что перед ним призрак, старик. Петрус казался совсем подавленным, обессиленным. Он даже не удивился появлению Идельсбада.

— Нам нужно поговорить, — твердо, но без агрессивности сказал тот.

Не ответив, художник вошел в комнату.

В ней был страшный беспорядок. Мольберт валялся на полу. Кисти рассыпаны по всей комнате. Красители. Остатки пищи. Тюфяк. Из-под трехрожкового канделябра воск расползся по поверхности единственного стола, образовав застывшие ручейки и лужицы. Впечатление такое, будто находишься в подвергшемся разграблению некрополе.

— Садитесь, — вяло сказал Петрус, указывая на табурет.

Португалец отклонил приглашение:

— Нет, вы садитесь. Вас уже ноги не держат.

Петрус повиновался с озадачивающей покорностью.

— А теперь-то вы расскажете мне всю правду? Пока еще не поздно, — произнес Идельсбад.

— Что бы вы хотели услышать? Мне было невдомек… Я не знал… Меня уничтожили…

Его голос походил на стенания.

— К чему эти убийства?

Петрус встрепенулся:

— Нет! Это не я. Я никого не убивал. Клянусь… Никогда!

— А Костер?

Он потерял самообладание:

— Он не умер, не правда ли?

— Нет. И вы здесь ни при чем. Я хочу все знать!

— Я не могу вам ничего сказать. Поймите меня… Они меня убьют.

— Они так или иначе вас убьют. Я предоставляю вам шанс вылезти из этого дерьма.

— Вы заговорили с ними в таверне.

Это был не вопрос, а констатация факта.

— Да.

— Это ужасно. Вы не представляете последствий. Я пропал. По вашей вине.

— Ну-ну. Не будем меняться ролями. Лучше отвечайте мне… — Идельсбад повторил, чеканя слова: — Говорите, Петрус!

Художник погрузил лицо в ладони.

— Хорошо. Все равно я пропал. Моя жизнь кончена. — Угасшим голосом он начал: — Это случилось лет пять на зад, в Байеле. Я только что женился. Мне тогда было лишь двадцать один год, и я мечтал о живописи. Я весь ушел в мечты. Мне не терпелось завоевать богатство и славу. Ту быстроприходящую, головокружительную славу, которая возносит вас на небо, минуя чистилище. Родился первый ребенок, девочка. Матильда. Следующий появился на свет год спустя. Кристофер. Очень скоро я оказался не в чистилище, а в аду. Мой отец, разорившись, не мог помогать нам. Я пытался брать заказы, но везде меня ожидал один ответ: Ван Эйк. Даже лики святых, которые я писал, в глазах людей выглядели бледными копиями. Я «подделывался» под Ван Эйка, перенимал его манеру.

Петрус замолчал, печально улыбнулся.