Звено цепи

Генерал-полковник Нойбут в личной жизни казался человеком аскетическим. И это не был показной, истеричный аскетизм фюрера. Кадровый военный, человек в глубине души по-серьезному верующий, он хотел делить со своими солдатами хотя бы часть тех тягот, которые несла с собой война. Поэтому, приезжая в Краков, генерал останавливался не в специальном правительственном особняке, а в офицерской гостинице, которая стояла на берегу Вислы.

Нойбут занимал номер на третьем этаже. Номер был небольшой, состоял из двух комнат. Дежурный адъютант майор фон Штромберг перед приездом генерала приказал вынести из комнат мебель черного дерева, заранее завезенную сюда из службы тыла.

— Генерал не станет жить в этой роскоши, — сказал майор, — этот стиль более соответствует вкусу состарившейся звезды из варьете, нежели солдата. В гостиной оставьте письменный стол. Кресло заберите, генерал не любит мягкой мебели. Только этот высокий стул. Все. Тумбочку для телефонов отнесите к окнам. Генерал разговаривает по телефону стоя. Корзину для бумаг — под стол. В спальне — все вон! Стенные шкафы достаточно глубоки? Хорошо. Сюда, в нишу, поставьте металлическую кровать с пружинным матрацем. Пуховые перины — вон. Генерал укрывается суконным одеялом.

Фон Штромберг сел на подоконник и стал наблюдать за тем, как офицер из охраны СС, дежурный по этажу — инвалид-фельдфебель и полька-горничная пани Зося — старуха в белом хрустящем фартуке и белой наколке на белых, даже чуть с синевой седых волосах — расставляли заново всю мебель.

«Старуха была ничего, — думал фон Штромберг, глядя на пани Зосю, — она даже сейчас грациозна».

— Господину генералу будет неудобно спать, — сказала пани Зося, — если мы поставим кровать в нишу, свет будет падать ему в глаза.

— Да?

— Да, господин офицер.

— Вы занятно говорите по-немецки. Спасибо за совет. Женщина остается женщиной. Кровать поставьте к стене. Нет, нет, сюда, чуть подальше от шкафа. И, пожалуйста, ни в коем случае не наливайте в графин кипяченой воды. Только сырая, только сырая.

Нойбут прилетел вечером, когда стемнело. Он вошел в номер, долго стоял возле большого итальянского окна, любуясь громадой Вавеля, потом опустил светомаскировку, включил свет в большой яркой люстре и сел к столу. Мельком оглядев убранство комнаты, он благодарно кивнул фон Штромбергу. Тот, словно дожидаясь этого момента, положил на стол серую папку из толстой свиной кожи. В папке была последняя почта и документы на подпись.

— Благодарю, — сказал Нойбут, — я вас не задерживаю более. Отдыхайте.

— Спокойной ночи, господин генерал.

— Спасибо. На всякий случай: кто сегодня дежурит?

— Подполковник Вольф.

— Хорошо. Пусть он соединяет меня только со ставкой, для остальных я сплю. Дьявольски болтало в полете. С погодой происходит что-то нелепое: то грозы, то тропическая жара.

— Природа, видимо, тоже воюет.

— С кем? — улыбнулся Нойбут. — Ей не с кем воевать, она едина и неодолима.

Он раскрыл папку, и фон Штромберг сразу же вышел из комнаты. Нойбут быстро проглядывал документы, подготовленные дежурными по штабу. Бумаги, не представлявшие интереса, он выбрасывал в корзину, документы, представлявшие интерес, он откладывал в сторону и придавливал их большим камнем сердолика, подаренным ему генералом Прайде, когда тот прилетал на неделю из Крыма; наиболее важные документы Нойбут складывал в большой зажим, сделанный в форме руки дьявола: с большими, кривыми, острыми ногтями.

Генерал работал до часа ночи. Первым документом, который он подписал, был приказ, подготовленный позавчера по его указанию в секретариате совместно с сотрудниками контрразведки.

Нойбут».