Читаем Майя полностью

Лобсанг некоторое время сидел без движения, словно вслушиваясь, вчувствуясь в свои мысли, а потом сказал, что тишина может рассказать гораздо больше, чем слова, для того, кто умеет ее слушать. Он добавил, что тишина уводит нас туда, куда слова увести бессильны, но тем не менее слова тоже нужны, так как не обладая ясным рассудком, человек попросту потеряется в краю безмолвия. Сказав это, он неожиданно громко и заливисто, как ребенок, рассмеялся. Его короткая речь произвела на меня необычайное впечатление. Меня поразил не смысл сказанного им, а то - КАК он это говорил. Если бы то же самое сказал я, это прозвучало бы напыщенно, глубокомысленно, претенциозно или даже глупо, а он сказал об этом так просто и так спокойно. Слушая Лобсанга, я неожиданно понял совершенно ясно, что напыщенно звучит лишь речь фантазера, мечтателя, а когда ты говоришь только о том, что является для тебя реальностью, то искусственности не возникает, и речь приобретает неожиданную мощь и способность рассеивать непонимание.

- Да, точно! - Я прервала Дэни и рассмеялась. - Когда-то мне казалось, что журналистика - это что-то очень интересное, и когда я говорила о ней, то речь моя лилась величаво:) Когда же я начала учиться на журфаке, и уж тем более, когда начала работать журналистом, я столкнулась с прозой жизни лицом к лицу и обнаружила, что теперь больше не способна говорить об этом в прежней манере, и людям стало попросту неинтересно меня слушать.

- Да, и я здесь в Индии много слышал, как разные люди говорят о своей практике - это и паломники, приехавшие учиться йоге, и сами преподаватели йоги - и всегда в их речи вот эта искусственность, напыщенность, озабоченность, словно тебя заманивают и боятся, как бы рыбка не соскочила с крючка. Лобсанг был первым человеком, который ТАК говорил, что было совершенно ясно - он понимает, о чем говорит, и не как-то там отвлеченно понимает, а СОВЕРШЕННО точно понимает, потому что он говорит о своем реальном опыте. И еще я был поражен до глубины души его смехом - наверное, даже еще больше, чем его словами. Никогда не слышал ничего подобного. Так, наверное, смеются дети в раю, совсем маленькие дети, которые еще не испытали ни одной заботы в своей короткой жизни, которые еще ни разу не нахмурились. Громко, открыто, непосредственно, заразительно. Никакие слова не могли бы открыть его больше, чем этот смех. В тот же миг я почувствовал к нему такую пронзительную близость, которой никогда ни к кому не испытывал ни до, ни после. И сейчас, если я хочу настроиться на переживание невинности, открытости, я вспоминаю его смех, и ... как мне жаль, Майя, что я не могу передать тебе мои воспоминания... я уверен, тебе бы понравился этот Лама.

На несколько минут мы замолчали. Дэни, наверное, погрузился в воспоминания, а я задумалась о том, что разделяю его опасения - те, о которых он говорил, когда рассказывал про страх потерять единственный клочок надежды. Его рассказ был так хорош вначале, что я начала опасаться какого-нибудь банального конца. Даже мелькнула мысль отвлечь его каким-нибудь разговором - не хотелось портить впечатление. Я так легко могу представить, что закончится все как-нибудь пошло - например, Лама ему скажет, что надо сто тысяч раз произнести "Ом мани падмэ хум", и тогда всем будет счастье... Сколько раз я разочаровывалась в окончаниях, будучи увлечена предисловием! Сколько раз в конце я находила лишь разноцветный мыльный пузырь... Сколько обещаний, и каждый раз - разочарование. Помню, с каким восторгом и предвкушением я читала "Игру в бисер" - вся книга подводила к чему-то, обещала в конце таки раскрыть суть Игры, и что в результате? Ничего... ну то есть вообще ничего. То же самое было с Кафкой... все равно что тебе показывают красивую книгу с печатями, с подписями, с ленточками, с введением, предисловием и послесловием, в которых важные люди пишут о том - как важно то, что там внутри, как это мудро, а раскрыв книгу, ты видишь там богатую бумагу с вензелями, но без текста. Сколько я перечитала книг по йоге, по медитации, по психологии... кто-то советует в разных позах сидеть, кто-то как-то дышать, кто-то рассуждает о богах, подсознаниях и надсознаниях, монадах и дхарме, а в сухом остатке - ничего. Просто ментальная мастурбация в лучшем случае, а в худшем - откровенная коммерция.

- Дэни, только не говори мне, что надо сто тысяч раз произнести "Ом мани падмэ хум", ладно?

Он непонимающе уставился на меня, замер в изумлении, а потом громко расхохотался, так что его лошадь вздрогнула, фыркнула и отпрыгнула в сторону.

- Теперь ты меня понимаешь, Майя!

Дорога привела нас к небольшому ручью, прыгающему по нагромождениям камней откуда-то сверху с больших скал.

- Пошли наверх, там красиво, - Дэни помог мне слезть с лошади, мы привязали лошадей и пошли вверх по ручью.