Читаем Майя полностью

– Зачем ты здесь скучаешь, старичок? Сидел бы лучше да поминал старину со своими сверстниками, дедушками да бабушками. – И, покачав укоризненно головой, в общем неловком молчании, наступившем после взрыва худо сдержанного смеха между молодежью, прибавил, изменив ласковый голос на суровый: – Стыдись, старик! Чего кичишься богатством, да еще не своим? Двух жен уморил, теперь третью хочешь взять, чтобы в гроб уложить? Сам бы лучше о часе смертном помыслил, о душе своей подумал! Когда опомнишься? Когда перестанешь родного сына обирать, пользоваться его добротой? За его уважение сыновнее, тобой не заслуженное, ты его разоряешь, его материнским богатством пыль глупым людям в глаза пускаешь, корыстных баб обманываешь?.. Еще раз: стыдись! И спеши покаяться. Тебе под семьдесят, смерть не за горами.

Трудно передать впечатление от этого сурового наставления. Смех замер; даже на лицах молодежи было недоумение. У Щегорина лицо позеленело, а нижняя челюсть затряслась в его напрасных попытках засмеяться или что-нибудь ответить. Велико было общее поражение, но сильнее всего преобладало в обществе удивление необъяснимому молчанию хозяйки дома, позволившей так оскорбить в своем доме избранного ею жениха своей дочери. Все смотрели на Аполлинарию Антоновну в недоумении, а то и в страхе, ожидая, что будет.

А Белокольцева стояла неподвижно и молча, будто под влиянием наваждения, так что ее можно было принять за окаменелую, если бы не глаза ее, беспокойно бегавшие во все стороны, чтобы не встречаться с устремленным на нее пристальным взором молчаливого спутника словоохотливого капуцина…

Вдруг последний обернулся, ища кого-то глазами в толпе, их окружавшей, и поманил Леонида Карницына издалека. Тот подошел, смущенный.

– Вот хороший молодой человек, – сказал капуцин и положил руку на плечо студента. – Трудолюбивый, честный… Прекрасный жених для любой девушки! Тем более что ведь он только теперь несостоятелен, а скоро, очень скоро получит наследие своего отца… – Капуцин перевел взгляд на заметно побледневшую хозяйку дома и с особенным значением договорил: – Он сам не знает, да вероятно, не знаете и вы, что в той письменной шкатулке, которую покойный Сергей Фомич Белокольцев передал его матери перед смертью, заключается часть достояния, потерянного отцом юноши. Да-да, молодой человек, поищите в ней! Скажите матушке, осмотрите сегодня же с нею шкатулку – и в ней, в потайном ящике, найдете свое благосостояние.

– О господи!.. Да что ж это? Неужели вправду?!

Все повернулись по направлению, откуда раздался этот возглас. Там Марья Леонидовна, схватившись рукою за стул, чтобы не упасть, другою закрыла глаза, ослепленные мгновенной надеждой.

Вмиг Наташа уже стояла рядом, обнимая ее и шепча:

– Пойдем! Пойдем, голубушка, скорее посмотрим… Откуда ж знать ему, что папа дал Леониду шкатулку? Если монах это знает, то и всё знает!

А между тем капуцин, склонившись к уху Аполлинарии Антоновны, прошептал ей внушительно:

– Письмо имело дубликат, а при нем вексель. Пора, пора покаяться!.. Помни и ты час смертный.

Кто стоял близко, те слышали эти странные слова и ужаснулись перемене лица Белокольцевой. Ни одного слова не возразила она капуцину, а только, вся помертвев, опустилась на стул и закрыла лицо руками, поникнув головой.

Все внутренне разволновались ужасно, но вместе с тем какой-то необъяснимый гнет лежал на всех. Будто чье-то холодное веяние оледенило общество; даже дети и молодежь присмирели, в недоумении глядя на странную пару ряженых.

Молчавший все время высокий красавец с окаменелым лицом наконец отвел глаза от хозяйки дома, медленно повернулся и пошел, увлекая за собой и капуцина. Большинство последовало за ними, а с оставшихся возле генеральши будто разом снялось онемение. Гости заговорили: «Кто такие? Что за странные, дерзкие люди? И откуда набрались они смелости смутить все общество, напугать дорогую Аполлинарию Антоновну какими-то глупыми речами!.. Надо узнать! Надо просто заставить этого капуцина снять маску, потребовать от него объяснения, извинений!..»

Пока вокруг еще не пришедшей в себя Белокольцевой суетились почетные гости, на другом конце залы раздались крики, суета еще большая, и все туда бросились, не исключая самой генеральши, дрожащей и бледной. Там, среди расступившейся в страхе детворы и молодежи, распростерся на полу капуцин, покинутый своим товарищем. Что случилось? Почему ему сделалось дурно? Куда девался маркиз?.. Никто ничего не понимал и рассказать не мог, хотя все говорили разом.

Загадочные незнакомцы шли вместе, потом маркиз оставил капуцина, которого со всех сторон задерживали расспросами, и один зашагал вперед. Но только что толпа их разделила и маркиз вышел – кажется, вышел, – куда? кажется, в переднюю… Одним словом, едва его не стало рядом с монахом, тот зашатался и, прежде чем успели его подхватить, упал на пол, очевидно без чувств.

– Так скорее же сымите с него маску! Дайте воды! – наконец нашлись некоторые. – Воды!.. Одеколону!.. Спирту, скорее!