Читаем Майя полностью

Она пока не рассказывала Байуб-Оталю ни о Таррине, ни о своем истинном происхождении, смутно ощущая, что говорить об этом рано. Впрочем, рыдала она не только из-за этого. Майя с готовностью бралась за любую работу по хозяйству, стараясь отвлечься от печальных мыслей, а когда ложилась спать, хотела забыть о пережитом. Горше всего было вспоминать Мильвасену: глупая, бессмысленная смерть подруги заставляла усомниться в милости богов. Все невзгоды, выпавшие на ее долю, Мильвасена перенесла с честью и достоинством, насладилась заслуженным, но кратким счастьем и любила Эльвера до последнего вздоха, даже на смертном одре проявив необычайную силу духа. Майя терзалась угрызениями совести оттого, что у Сенчо по-детски упрекала Мильвасену в заносчивости и холодности, хотя позже прониклась к ней любовью и глубоким уважением. Только со смертью подруги она испытала настоящее горе. Смерть Спельтона, незнакомого тонильданского паренька, ужаснула Майю; о смерти Таррина она жалела, но обман Форниды задел ее куда больше; а вот неожиданная кончина Мильвасены, ровесницы и близкой подруги, разделявшей с Майей печали и радости, стала для нее жестоким ударом – по-настоящему Майя утратила невинность не в объятиях Таррина на груде рыбацких сетей, а у постели умирающей.

Горе усугублялось и разочарованием: казалось, равнодушие и холодность Эльвер-ка-Вирриона воплощали в себе отношение бекланцев к несчастьям окружающих.

Кроме того, Майя боялась, что за беглецами отправят погоню. В усадьбе никого не интересовала ни участь Беклы, ни судьба Кембри и Эркетлиса. Керкол наотрез отказывался расспрашивать соседей. Теперь Секрон наверняка узнал об убийстве Рандронота – а вдруг он решил, что в смерти лапанского владыки виновата Майя? (Ей и в голову не приходило, что Огма, свидетельница жуткого преступления, расскажет, что произошло на самом деле.) А если Форнида с Хан-Глатом уже разгромили лапанцев, то благая владычица все силы приложит к тому, чтобы отыскать Серрелинду, и Эвд-Экахлон не станет ей препятствовать. Нет, единственной надеждой на спасение для Майи – для всех пятерых беглецов – была победа Сантиль-ке-Эркетлиса над войском Кембри. Вся Бекла, не исключая наивной простушки Серрелинды, оказалась дутой пустышкой, под внешним блеском которой таились убийства, предательство и жестокость. Прав был Нассенда, назвав столицу империи злокозненным местом. Пристыженная Майя решила навсегда забыть о городе и обо всем, что с ним связано, но вот забудет ли город о Серрелинде?

Вскоре стала понятна причина неразговорчивости Керкола – он ухитрился уклониться от воинской повинности и больше всего боялся, чтобы его не отправили в ополчение. Майя догадывалась, что бекланским властям сейчас не до этого, но Керкол об этом не подозревал, чем и объяснялось его настороженное поведение. На самом деле хозяин усадьбы был добродушным малым и, несмотря на страду, находил время посидеть у постели Зан-Кереля, которого ни на миг не оставляли без присмотра.

Поначалу казалось, что Зан-Керель не жилец на этом свете. У него не осталось сил сопротивляться недугу, изнурявшему тело и разум. Зан-Керель не мог ни есть, ни пить, не понимал, где и с кем он, не спал по-настоящему, а лишь беспокойно ворочался в забытьи, бормоча что-то невразумительное, и не откликался, когда с ним заговаривали.

Майю охватило беспредельное отчаяние. Хуже всего было то, что она ни с кем не могла поделиться своим горем: Зирека она почти не знала, Мерисе объяснять бесполезно, Клестида, женщина добрая и отзывчивая, но простодушная, не поняла бы всей сложности Майиного положения и решила бы, что ее гостья просто-напросто хвастается своим знакомством со знатными особами – королем Карнатом и маршалом Кембри.

Поговорить по душам она могла только с Байуб-Оталем, но субанец держался отстраненно, с тем же учтивым, снисходительным равнодушием, которое так обижало и задевало Майю в те дни, когда он отверг ее наивные заигрывания. О дружеских отношениях оставалось только мечтать. Она не рассказывала ему о том, что произошло между ней и Зан-Керелем в Мельвда-Райне, однако подозревала, что он об этом знал, ведь они с Зан-Керелем провели долгие месяцы в заточении. Вдобавок зачем бы еще Майе рисковать жизнью ради освобождения катрийца?

Что бы ни делал Байуб-Оталь – сидел ли под деревом или медленно ковылял вдоль ручья, – он сохранял вид знатного господина или провинциального владыки. На пиршествах в верхнем городе Майя часто встречала таких важных особ, которые всегда вели себя с неизменной вежливостью, но к доверию не располагали, а уж утешения у них искать и вовсе никто не осмеливался.

Пятеро беглецов относились друг к другу настороженно, с недоверием и предубеждениями, будто глядя в мутную, взбаламученную воду илистого озера. Что ж, выбора не оставалось: придется ждать, пока ил осядет. Если бы Зан-Керель пошел на поправку, это помогло бы Майе больше, чем задушевная беседа с Байуб-Оталем.