Читаем Магритт полностью

– Прошу вас. Только не разговаривайте громко. Пациент в конце коридора в палате права от вас. Не удивляйтесь его состоянию – он периодически впадает в кататонический ступор. По этой причине я и откладываю ваш разговор с ним, а не из-за каких-то моих личных амбиций. Такое состояние продлится еще примерно сутки исходя из моих наблюдений, а потом он станет вполне обычным и расположенным к общению человеком. Ну, за исключением того факта, что он считает себя зрячим.

– Вы не пойдете со мной?

Хольц постучал рукой по дверному косяку.

– Дверь открывается только снаружи. Кто-то должен будет вас выпустить.

Приглушенного света в коридоре едва хватало, чтобы разглядеть контуры дверей, таких же белых, как и стены. В верхней части каждой двери темнел экран, но большая часть из них была отключена или показывала искристые помехи. В трубах вентиляции под потолком выл ветер, а за тонкими дверями было неуютно тихо.

Я подошел к двери, приблизил лицо к экрану, словно пациент мог меня увидеть. Внутри царил полумрак – только свет уличных фонарей освещал помещение с двумя пустыми кроватями. Человек в серой пижаме сидел на широком подоконнике, поджав под себя ноги. Я не видел его лица – только коротко подстриженный затылок и худую шею. Он сидел неподвижно, словно медитировал. Кисти его рук покоились на подоконнике ладонями вверх. А за окном его палаты горели окна лечебного корпуса. Между стеклом и их приглушенным светом раскачивались ветви деревьев.

Олег Конев сидел неподвижно, словно статуя. Я выругался про себя. Чертовы статуи теперь не выходят из головы. Нужно взять за правило меньше общаться с психиатрами. И разглядывать европейские картины. Впрочем, из вида внутри палаты тоже вышел бы отличный саспенс.

– Кто там? Кто за дверью?

Я вздрогнул. Хриплый голос был тихим, но неожиданным. Человек на подоконнике не двигался и не подавал никаких признаков жизни. Я не мог разглядеть, шевелиться ли его челюсть.

– Доктор Хольц, это вы?

Я прижался к экрану, осмотрел его рамку. Человек все еще не двигался.

– Нет, это не доктор, – тихо сказал я, не до конца уверенный, что стоит вообще отвечать.

– Микрофон справа от экрана, – подсказал голос. – Вы не доктор. А кто вы?

– Полицейский. Меня зовут Кирилл.

Голос ненадолго замолчал. Мне показалось, что Конев пошевелился. Но это просто тени в свете уличного фонаря скользили по окну.

– Что вам нужно, Кирилл?

Я облизнул пересохшие губы. Обернулся на дверь в конце коридора. Хольца не было видно.

– Мне сказали, что вы еще пару дней будете в кататонии…

– Я и сейчас в ней. Вы не ответили на вопрос.

– Хотел побеседовать с вами.

Голос озадаченно затих.

– Вы еще тут? Вы Олег Конев?

– Странно, что вы хотите пообщаться со мной, но не знаете, как меня зовут. Да, я Олег. Мне больно говорить, но пару минут я вам уделю. Что вы хотели?

Я аккуратно извлек телефон из кармана и включил диктофон. Отчасти для того, чтобы доказать самому себе потом, что я не бредил.

– Вы знали господина Стеблова, лежали когда-то с ним в одной палате. Вы помните его? Мне нужно знать, что тогда с вами делали доктора из «JB». Был ли среди них… Впрочем, вы должны помнить его – Марсель Моно.

– Девушка, – перебил меня голос. – Вы видите ее? Я прекрасно вижу. Она яркая как солнце и абсолютно несчастная, хоть и не знает этого. Она там, за окном, в другой палате. С ней еще кто-то – другая девушка.

Я вгляделся в окно позади него. Видел только размытый силуэт рамы и приглушенный свет в корпусе напротив.

– Там никого нет. Вы не ответили…

– Она там и как же она слепит! – голос усмехнулся. – Наверное странно слышать такое от слепого, верно Кирилл? Просто напоминаю, что я психически здоров и не ждите от меня чудачеств. То, что я вижу, будучи слепым – моя проблема, но никак не моего доктора. Он предельно прав – мои глаза все еще как две перегоревшие лампочки. Наверное, вы ожидали увидеть тут психа, с которым нужно говорить как с ребенком. Но это не про меня. Я ведь даже полностью осознаю, что все то, что я вижу – лишь в моей голове. И оно немного отличается от реальности. Когда мы беседуем с доктором Хольцем, я вижу его костюм и галстук – всегда один и тот же с турецким огурцом – орнаментом Пейсли. Но я никогда не видел его в очках. Я вижу все, кроме очков. Даже ту лодку на озере, каждую чешуйку синей краски на ее бортах. Там же есть лодка, верно?

– Я не знаю.

– И я тоже. Скажите мне, если придете снова.

Он замолчал.

– Марсель Моно, Стеблов – вы помните их? – повторил я.

Голос вздохнул.

– Услышал и в первый раз. Но вы неверно задаете вопросы. Я не уверен, есть ли на озере лодка и есть ли вы за дверью. Как я могу помнить людей, которых вы называете? Молодой человек в белом костюме и с тростью – я помню его. Он светился также как та девушка за окном, но свет его был жестоким.

– Он тогда не носил трость.