Читаем Маэстро Воробышек полностью

— И я тебе помогу, Витенька. Мы вместе будем заниматься. А за режимом я буду следить. — Она уже радовалась, что все так хорошо обернулось, и готова была обещать что угодно, лишь бы ее мальчик был с ней. — Расписание составим, график. Нет, конечно, когда смеются, это обидно. Бесчувственные они какие-то! Правильно ты поступил, Витя, и не расстраивайся. Все к лучшему.

Александра Николаевна пошла на кухню готовить ужин.

Потом они сели за стол. И все время, пока он ел, мать украдкой посматривала на сына. И вдруг подумала, что лучше, если Виктор сейчас чем-нибудь отвлечется. И предложила, чтобы он куда-нибудь пошел — к товарищам, в кино, просто пройтись. Виктор сразу согласился.

Через минуту он вернулся. Вид у него был очень встревоженный.

— Мама, он там. Идет. Я его увидел на лестнице.

— Кто идет?

— Леонид Васильевич.

— Что ты говоришь?! А зачем он?

— Ну как ты не понимаешь. Уговаривать будет. Мама, выдумай что-нибудь, скажи, меня нет. Только я к нему не выйду.

— Успокойся, сынок, я ему скажу, что надо. А ты иди в свою комнату и сиди тихо, чтобы он тебя не услышал.

Александра Николаевна закрыла за сыном дверь его комнаты, а как раз в этот момент в передней раздался звонок.

— Здравствуйте, Александра Николаевна, — сказал в дверях Леонид Васильевич. — Конечно, вас удивил мой приход.

— Да, признаться, не ожидала вас, — произнесла Александра Николаевна, пропуская гостя в комнату.

— Виктор дома?

— Виктор? — растерянно повторила Александра Николаевна. — Нет, его нет дома.

— Где же он? Ведь он еще с утра уехал из лагеря.

С деланным удивлением Александра Николаевна переспросила:

— Уехал? Что вы говорите! — Но тут же поправилась: — Да, я знаю, что уехал. Да, да, знаю. — Она медлила, обдумывая, что сказать. — Он был дома. Мы с ним уже поговорили обо всем. Он пока поживет в городе. Я думаю, это лето уже так пройдет, а на будущий год посмотрим.

— А где он сейчас? — продолжал допрашивать Леонид Васильевич.

— В кино, кажется, ушел. Он так расстроен.

— Я знаю, что он расстроен. Поэтому я здесь. Уехал, никому ничего не сказал, только записку оставил. Я, правда, догадываюсь, в чем дело.

— А если догадываетесь, то должны были принять какие-то меры. Ведь нельзя травмировать мальчика. У него нервы, у него повышенная чувствительность.

— Александра Николаевна, очень больно педагогу сознаться, что он в чем-то допустил ошибку. Я немолодой педагог, и мне тем более это непростительно. Организационные дела, хозяйственные заботы — все это не оправдание для меня. Но вы поймите и другое. Коллектив ведь, много разных ребят. Нельзя так болезненно все воспринимать, как ваш сын.

— Но там все над ним смеются. — Александре Николаевне казалось, что она выдвинула в защиту сына неоспоримый довод.

— Да, иногда и посмеются и подразнят. Ребята ведь. Но обижаться на каждую шутку, на каждый смешок нельзя. Мне надо с Виктором поговорить. Я хочу, чтобы он вернулся в лагерь. Конечно, я не буду ему создавать там какие-то особые условия. Он сам не пойдет на это, да это и не нужно. Но я буду следить за ним, как старший товарищ, помогу ему войти в коллектив.

Леонид Васильевич поднялся.

— Да, вот еще что. Вы передайте ему, пожалуйста, что он немного подвел товарищей, ведь ему поручили провести какую-то беседу по истории музыки. Скажите ему, я обязательно заеду еще раз.

Когда гость ушел, Александра Николаевна вернулась в столовую. Виктор был там.

— Ты все слышал? — спросила мать.

— Все, — ответил он односложно.

— Тебе дома хорошо? Хорошо ведь? Ну, допустим, спортом тебе нужно заниматься, в этом, может быть, они правы. А мы это в Москве сделаем, можем даже преподавателя нанять. Я теперь беру сверхурочные работы, сумеем заплатить.

— Не то, мама…

— Во всяком случае, не возвращаться же тебе в лагерь. Я не очень ловко его обманывала, правда?

— Да, не очень, — все так же коротко проговорил Виктор, думая о чем-то своем. — Мама, сегодня я ехал в поезде. На насыпи стояли ребята из детсада, вместе с воспитательницей, очень молоденькой. И все дружно махали руками нашему поезду. А потом две девушки шли по тропинке, навстречу нам. Остановились, в руках у них были цветы, тоже помахали. А кому? Просто так, ехавшим в поезде людям.

— К чему ты все это говоришь? — спросила мать.

— Знаешь, мама, о чем я думал, пока вы говорили? Как это хорошо, когда люди болеют за чужое горе или радуются чужому счастью. Тем ребятам, что махали цветами вслед поезду, хотелось, чтобы и мне, и проводнику нашему, и всем пассажирам тоже было хорошо, чтобы мы вместе с ними радовались солнцу, воздуху, цветам. И они… Леонид Васильевич, я его всегда считал сухим человеком, какой-то он всегда холодный, официальный… Или Елена Петровна… Ну, о Кольке не говорю, он друг… И вот Леонид Васильевич второй раз приходит ко мне, беспокоится. Что их так волнует? Я, моя судьба. Или там, в лагере… Девочка одна, из соседнего колхоза… Коров мы с ней вместе пасли.

— Коров пасли? — ужаснулась Александра Николаевна.

— А узнала, что я хочу уехать, такое наговорила. Доводы такие привела, откуда только они взялись у нее.

— Ну и что, Витенька?