Читаем Мадам Казанова полностью

Поэтому никто даже не заметил, как я ушла. Я побежала к городской площади по узким неосвещенным улочкам, из дверей попадавшихся мне темных домов высовывались какие-то неясные фигуры, я слышала от них разные непристойности и недвусмысленно адресованные мне предложения.

На площади горело несколько фонарей, а чуть в стороне виднелся черный зловещий силуэт помоста с гильотиной. Я сжала зубы и, несмотря на усиливающийся тошнотворный запах крови и влажных опилок, продолжала пробираться вперед по мягкой бурой грязи, пристающей к ногам. И вот я уже рядом с помостом.

— Малышка, — позвала я негромко, но в ответ не услышала ни звука. — Малышка! — сказала я погромче и цокнула языком. Мне показалось, что послышалось слабое повизгивание. Встав на четвереньки, я заползла под помост, с содроганием ощущая под руками склизкое месиво. Я напряженно вглядывалась в темноту. — Иди сюда, — уговаривала я. — Иди ко мне, Малышка!

В правом от меня углу что-то шевельнулось. Я протянула туда руку, нащупала перепачканную, липкую шерсть и подняла дрожащее, худое — одна кожа да кости — существо; его сердце бешено колотилось.

Я с трудом выползла наружу и при тусклом свете фонаря стала рассматривать свою находку — крошечную собачонку с насмерть перепачканной коричнево-белой шерсткой и огромными испуганными глазами.

— Малышка, — прошептала я, поглаживая ее круглую головку с длинными висящими ушами. — Маленькая моя, ты спаслась. Теперь нам надо как-то жить дальше — тебе и мне.

К глазам подступили слезы. Маленькое тельце у меня на руках беспокойно задвигалось, хвост робко завилял — это было начало нашей дружбы.

Мое появление в подвале Бонапартов с собачкой вызвало бурную сцену. Яростно жестикулируя, тетя Летиция кричала, что не потерпит в доме эту бесполезную тварь, что ей и так тяжело кормить своих детей, за столом нет места для лишнего рта.

Я заорала в ответ:

— Я плачу за свою еду!! И я буду делиться с собакой! Она никому не помешает. Я ни за что не расстанусь с ней. В конце концов, у меня должна быть какая-то собственность.

Денежные доводы всегда находили понимание со стороны тети Летиции. К тому же она явно не ожидала от меня столь решительного отпора — и уступила. Малышка осталась жить у нас, моя маленькая опора в этом странном мире. После купания она покрылась легкими шелковистыми завитками и постепенно превратилась в настоящую красавицу. Малышка спала у меня на постели, ее верная любовь и преданность служили мне настоящим утешением.

А утешение — это как раз то, в чем я так нуждалась сейчас, когда жизнь преподносила мне свои жестокие уроки. С самого детства меня баловали, лелеяли и исполняли все мои прихоти, тогда как теперь обо мне некому было заботиться и некому было меня лелеять. Целый день я работала, как настоящая поденщица, редко получая за это вознаграждение в виде дружеского слова или хотя бы знака внимания. Мне приходилось стирать, гладить, собирать грязное белье и разносить по разным адресам чистое. При этом каждый месяц я расплачивалась с тетей Летицией золотой монетой за стол и проживание. Таким образом, мой кошелек с деньгами постоянно худел, и я не видела способа пополнить его.

Наполеон все еще участвовал в осаде Тулона. И кто мог сказать, сколько это будет продолжаться. Наскоро нацарапанные строчки его писем ни в коей мере не могли скрасить мое одиночество.

У Паолины тем временем появился постоянный дружок. Это был «красавец Станислав», или проконсул Фрерон, направленный Национальным собранием в Марсель для того, чтобы «раз и навсегда покончить со всеми возможными врагами Революции». Таким образом, днем этот человек подписывал смертные приговоры, а по ночам те же самые руки ласкали живое и теплое тело Паолины.

Фрерон, которому люди дали прозвище Великолепный, был более чем на двадцать лет старше Паолины. Он всегда одевался с изысканной элегантностью и вообще любил роскошную жизнь. Для этого у него было сколько угодно денег — он получал их от людей, боявшихся за свою жизнь, а когда они больше не могли ему платить, Фрерон с улыбкой ставил свою подпись под их смертными приговорами. Этот человек считал, что лучше служить террору, чем стать его жертвой.