Читаем Лжец полностью

Квартира Хьюго располагалась в угловой башне. Той самой, в которой лорд Байрон держал медведя, что и навлекло на него гнев властей колледжа, чванливо уведомивших его, что держать домашних зверей в жилых помещениях строжайше запрещено. Байрон же уверил их, что это зверь отнюдь не домашний. Медведь не прирученный, до того уж дикий и свирепый, что дальше некуда, — и властям пришлось с неохотой разрешить ему держать медведя и впредь.

— Как разрешишь ты проблему Марии? Как сможешь поймать лунный луч?

Хыого открыл дверь.

— Я нес с собой банку паштета из кильки, полдюжины картофельных лепешек и пакетик с лично мной приготовленной смесью формозского улунга с апельсиновым чаем, — сообщил Адриан, — однако неподалеку от Киза на меня набросилась шайка разбойников и все отняла.

— Ничего, — сказал Хьюго. — У меня есть немного вина.

Похоже, только вино у него и было. Хьюго доверху наполнил две кружки.

— Очень мило, — одобрительно прихлебывая, похвалил Адриан. — Интересно, как им удалось научить кошку присаживаться по нужде на бутылку?

— Дешевое, это главное.

Адриан оглядел комнату. Количество пустых бутылок заставляло предположить, что дешевизна и вправду составляла тот решающий фактор, коим Хьюго руководствовался при покупке вина. Обставлена квартира была очень скудно — помимо казенных столов и стульев, единственными вещами, которые привлекли любознательное внимание Адриана, были стоявшая на столе фотография матери Хьюго, актрисы; висевшая на стене афиша "Питера Флауэрбака", на которой Адриан, с цилиндром на голове, уводил Хьюго от рычащего Гэри; горстка томиков "пингвиновской" классики; гитара; несколько пластинок и проигрыватель.

— Итак, Хьюго, старая ты попка, как оно все?

— Все ужасно, — ответил Хьюго.

По виду его сказать этого было нельзя. Пьянство никак не отражается на облике юности. Глаза Хьюго оставались яркими, кожа чистой, фигура подтянутой.

— Работа замучила?

— Нет-нет. Просто я в последнее время много думаю.

— Ну что же, полагаю, для этого мы сюда и поналезли.

Хьюго подлил себе в кружку вина.

— Я решил посмотреть, удастся ли добиться от тебя прямого ответа. Ты совратил меня в мой первый школьный год, а после полностью игнорировал, пока не наврал, будто Свинка Троттер был влюблен в меня… кстати, правду об этом мне рассказал Джулиан Ранделл. А потом ты совратил меня снова, притворясь спящим. Несколько лет спустя, когда ты обманом вырвал у моей школы победу в крикете, ты сказал мне, что вовсе не спал в ту ночь, чего я на самом делене знал, хоть и уверил тебя в обратном. Что происходит потом? Ах да, ты подделываешь роман Диккенса и выводишь в нем персонажа с моей внешностью, занимающегося любовью с человеком, который выглядит точь-в-точь как ты, пока человек этот спит. По-моему, все. Понимаешь, я хочу знать только одно… что я сделал?

— Хьюго, я знаю, это выглядит…

— Понимаешь, это не дает мне покоя. Должно быть, я сделал что-то ужасное, сам того не заметив, и я хотел бы, чтобы теперь все это прекратилось, прошу тебя.

— О господи, — сказал Адриан.

Трудно было соотнести этого молодого мужчину с Картрайтом. Если бы Хьюго тренировал команду другой приготовительной школы и поступил в другой университет, вид вот этого совершенно чужого человека, дрожащего и роняющего слезы в кружку с вином, замутил бы воспоминания о нем.

Так он иесть, конечно же, другой человек — на молекулярном уровне любая часть Картрайта изменялась, надо думать, десятки раз с тех пор, как он был прекраснейшим из людей, когда-либо попиравших землю. Да и прежний Адриан, любивший Картрайта, не был тем Адрианом, который вглядывался в него нынче. Тут что-то наподобие топора, о котором рассуждает философ. Проходит несколько лет, философ заменяет лезвие, а после и топорище. Затем лезвие снашивается, философ снова заменяет его, а следом — опять топорище. Вправе ли он назвать его тем же самым топором? Почему новый Адриан должен отвечать за грехи Адриана старого?

— Это так легко объяснить, Хьюго. Легко и очень трудно. Хватит всего одного слова.

— Какого? Ни одно слово этого объяснить не способно. Даже целая Библия слов.

— Слово это достаточно распространенное, но для тебя оно может означать что-то иное, чем для меня. Язык — такая сволочь. Так что давай придумаем новое. "Либбить" — вполне подойдет. Я либбил тебя. Вот и все. Я был в тебя влибблен. Либбовь к тебе наполняла каждый час моего бодрствования и сна в течение… в течение бог знает скольких лет. И не было на свете ничего сильнее этой либбви. Она правила моей жизнью, она не давала мне покоя тогда и не дает теперь.

— Ты былвлюбленв меня?

— Ну вот, таково твое слово. Готов признать, либбовь имеет с любовью много общего. Предполагается, впрочем, что любовь созидательна, а не разрушительна, моя же либбовь, как ты обнаружил, оказалась особой весьма вредоносной.

Хьюго вцепился в край своей кружки, уставился в вино.

— Но почему ты не мог?..

— Да?

— Я хочу… все, что ты делаешь… этот чертов журнал, твой сон, крикетный матч, роман Диккенса… все, что ты делаешь, это… это… я не знаю, как это назвать.