Читаем Лысогорье полностью

Нет, это шевелить нельзя: безумие опасно трогать, вдруг оживет, поднимется во весь свой страшный былой рост... Однако, спасибо и ему, этому таимому ото всех камню, спасибо, что был и оставил в душе не зарастающую, все еще кровоточащую мету.

А вот и еще и еще меты. Это светлые пирамидки тех, с кем проводил недремные ночи в нашей комнатке в Саратове. Боже, какие мы были восторженные и уверенные в себе! Паруса наши были распахнуты широко и впереди виделось нам море, но ветер во многие из них так и не подул, и корабли остались стоять у берега, а волны жизни бежали и били в борта, дотрепывая и добивая их.

Надгробья, надгробья... Всем вам поклон мой, родные мои. Вы сделали меня человеком, вы взрастили меня, подарили мне свои судьбы, свои характеры. Без вас не было бы и моих книг. Люди рождаются и умирают, но нескончаемо течет река жизни.

Я отдал сказке двадцать лет своей жизни. Но круг педагогических идей, которые я хотел выразить через сказку, за эти годы был исчерпан мною, а идти по кругу, повторять одну и ту же мысль на разных героях — литература ли это?.. Да и то, что вызрело во мне и просилось на бумагу, было не для детей. Я хотел говорить, но мне нужен был другой читатель.

Я решил больше не писать сказок.

Брат был в ужасе. Назвал это изменой собственному призванию, умолял не делать глупости. Он обрекал меня на топтание у одного и того же литературного верстового столба, а мне хотелось идти дальше. И я отчаянно нырнул в омут поиска.

Я вырос в фольклорной семье. Сказки, песни, пословицы, загадки — это была та стихия, в которой я находился с рождения. Домовые, лешие, полевики, кикиморы — о них у нас говорили так, словно они и впрямь жили рядом, бок о бок с нами, были частью нашего повседневного быта. Им поклонялись, их увещевали, с ними старались жить в согласии. У каждого духа был свой в году именинный день, и он отмечался у нас в семье особо, с присущей ему обрядностью. Мама, бывало, не садилась за стол, чтобы не покликать покойных родителей прийти и разделить с нами «еду и питие наши».

Все это отходило, умирало вместе с деревней, а теперь можно сказать, и умерло. Баня, где обитали когда-то черти, чердаки, где жил домовой наших предков, речка, где поджидали их русалки, больше не пугают нас, просвещенных. Это хорошо, но это и плохо: утрачено ощущение иного мира. Оборвалась последняя пуповина, связывающая Русь сегодняшнюю с Русью отошедшей. А мне хотелось продлить эту связующую сегодняшнее с прошедшим нить, сказать «здравствуй» пришедшему и с грустью, со светлой печалью поклониться умершему. Ведь было в нем, несмотря на всю его суеверность, и нечто такое, что заставляет нас все еще и сегодня оглядываться и пристально всматриваться в него с надеждой и ожиданием, что оно скажет нам что-то хоть и отброшенное нами, но очень нужное нам в пути.

Так родилась идея романа «Предгрозье» и медленно прорисовывался образ носителя языческой старины, образ деда Ивана. Нет, это не ностальгия по отошедшему, это — желание пригласить всех нас оглянуться на пройденное нашими дедами и кое-что сберечь для памяти: ведь это же наша история, история нашей души.

В мире две дороги — Добра и Зла. И каждый сам решает, по которой из них идти.

На перекрестьях дорог сказочного богатыря ставился когда-то камень с надписью, что ожидает его, если он пойдет направо, что ожидает его, если он пойдет налево, и что случится с ним, если он пойдет прямо.

Богатыри всегда выбирали путь подвига.

К подвигу готовил ребят и я своими сказками.

Каждая из них учит чему-то одному доброму, помогает прорасти какой-то одной, очень важной черточке характера, а все вместе они и есть тот символический камень с предупреждением, что и где поджидает тебя на долгом и многотрудном пути жизни.