Читаем Львенок полностью

Когда я вернулся в свою комнату, Анежки там не оказалось. Вместо нее на столе лежала бумажка, на которой ее противнейшим бисерным почерком было написано «Я у тов. Буковского», что значило — пошла в парикмахерскую, а поэт Буковский служит мне прикрытием. Таким образом телефон был свободен, и я мог говорить без свидетелей. Говорить я намеревался с барышней Серебряной.

Я нашел в справочнике номер «Зверэкса» и взялся за трубку. Она зазвенела у меня под рукой.

— Алло! — сказал я раздраженно, желая дать понять, что перегружен работой и нервы у меня натянуты.

— Карел? — прошелестело в трубке.

Я нахмурился.

— Здравствуй, Вера.

Тишина. Не люблю убивать. После долгой паузы раздалось слабенькое, умоляющее:

— Ты ничего мне не скажешь, Карличек?

— Ничего.

Опять тишина.

— Что я тебе сделала?

Откуда-то возникло легкое, но при этом неприятное ощущение, что я свинья. Впрочем, за последние годы я уже настолько свыкся с ним, что решил не отказываться от заранее запланированной хирургической операции.

— Ничего ты мне не сделала, просто перестань звонить.

Она сообщила мне с отчаянием:

— Я наложу на себя руки!

— Да брось ты! — отозвался я. — Вера, уверяю тебя, так будет лучше для нас обоих. У тебя это очень скоро пройдет, и ты еще поблагодаришь меня за то, что мы расстались по-хорошему.

Она повторила:

— Наложу на себя руки!

— Ну ладно, Вера, пока!

И я повесил трубку.

Но тут же поднял ее и набрал номер «Зверэкса». Там было занято. Я с досадой вернул трубку на место и взялся за рукопись. Ярмила Цибулова, «Между нами, девочками. Повесть из современной жизни». Это было напечатано на каком-то старом ундервуде с заикающимся шрифтом, а в правом углу внизу красовался эпиграф:

Покачивание боками, подпрыгивания, изгибания, обнимания, сгибания и разгибания рук.

Кожа, загар, веснушки и волоски.

Странное понимание, которое приходит к нам, когда мы проводим рукой по обнаженному телу…»

Возле эпиграфа было приписано энергичным почерком академика Брата: «Вырванное из контекста производит неблагоприятное впечатление!». Рядом стоял корректорский значок «вычеркнуть!». Другая рука столь же энергично зачеркнула весь эпиграф целиком, заменив его цитатой:

Я усмехнулся, открыл рукопись — и первая же фраза ударила меня по глазам: «Ганка знала уже наверняка: она залетела.»

Вот это да! Знакомая энергичная ручка подчеркнула предложение волнистой чертой, а вторая ручка — тоже уже знакомая и не менее энергичная — вывела сверху следующую сентенцию: «Ганка знала уже наверняка: половая связь с Франтой обошлась ей слишком дорого. Она в положении.»

Автор и ее методы правки сильно меня заинтересовали. Я листал рукопись и выбирал места, куда вмешивался Брат и где девушка на это реагировала. Фантазия у нее работала. Любопытный, однако, лексикон бранных слов — к каждому отмеченному академиком выражению она давала синоним, а иногда даже указывала в скобках два или три варианта. Это свидетельствовало то ли о невинном желании горячо вступиться за текст, то ли о нахальном чувстве юмора. Неужели она и в самом деле полагала, что Брат, подчеркнувший в диалоге предложение «Дам тебе пинка в задницу!», получит эстетическое наслаждение от «Дам тебе пинка в жопу (говновод)»?!

Чем дольше листал я страницы, покрытые волнистыми чертами Брата, тем больше утверждался в мысли, что автор наверняка закончила специальное учебное заведение для девушек-нарушительниц общественной морали и что мне надо с ней познакомиться.

И тут я вспомнил о барышне Серебряной. Телефон был под рукой, и я снова набрал номер. В сердце кольнуло, желудок сжался. Барышня Серебряная явно возвращала меня во времена моей юности. Желудочные колики давно уже возникали у меня вне всякой связи с любовными приключениями.

Занято больше не было. Несколько гудков, а потом, словно стаккато сладкой и опасной музыки, уверенный голос барышни Серебряной приятно отчеканил у меня в ухе:

— Зверэкс.