Читаем Лунный парк полностью

Дом Алленов – почти точная копия нашего: минималистские хоромы без единого пятнышка. В холле под высоким потолком висела похожая люстра, а этажи связывала такая же изогнутая лестница. Как только дети разошлись по своим комнатам, Митчелл стал принимать заказы на аперитив, и Джейн зыркнула на меня, когда я попросил водки со льдом, и я весело передразнил ее взгляд, когда, поколебавшись, она выбрала бокал белого вина, которого, я знал, ей на самом деле не хотелось, и вот мы расположились и стали болтать, потягивая напитки, и фоном звучала пластинка Берта Бакарака: узнаваемый китч, не без иронии проигранный по всем правилам, служил не только шпилькой в адрес наших родителей – способ вспомнить, какими буржуазными и недалекими они были, – он должен был расслабить и успокоить нас, перенеся в безмятежность детства, и для некоторых это было действительно бальзам на душу, как и меню – обновленная версия блюд, которые готовили наши мамы: котлета по-киевски (но с ямайским оттенком; даже не представляю, на что это может быть похоже), картофель о-гратан (но с сыром манчего) и здоровая сангрия семидесятых, которая, как и многие артефакты той эры, снова вошла в обиход.

Когда мы сели за стол, я принялся за опись присутствующих, и остатки моего хорошего настроения испарились, когда я понял, как мало у меня с ними общего – высокопоставленные папаши, ответственные и усердные мамочки; вскоре меня переполняли ужас и чувство одиночества. Меня смущало самодовольное превосходство, которое исходило от супружеских пар и пропитывало атмосферу (общие манеры, благостная рассеянность), связывало их невидимыми нитями – при том, что все пришли парами и выделываться было не перед кем. Болезненна была бесповоротность моего заключения: ждать «а вдруг» больше не придется и делать что захочешь, когда захочешь, больше не получится. Будущего больше не существовало.

Все в прошлом – там и останется. И я решил, что, поскольку я присоединился к этой группе совсем недавно и до сих пор не до конца понял ее ритуалы и обычаи, я и есть одиночка, аутсайдер, чье одиночество продлится вечно. Я до сих пор искренне удивлялся, как попал в этот мир.

Проявления формальны, чувства скупы. Разговор между коктейлем и ужином получился безжалостно сухим и чопорным, поэтому я заточил внимание на женщинах, тщательно сравнивая достоинства Мими с преимуществами Шейлы и добродетелями Надин, ведь все они были в моем вкусе (хотя и блекли в сиянии Джейн). Митчелл так и тянулся к моей жене, в то время как Надин все подливала мне сангрии, в которой, по-моему, не было ни градуса, и куда б я ни глянул – везде общепринятый прежде промискуитет был за сургучом устоявшегося брака, и от этого я почувствовал себя старым. Я стал представлять себе, как все мы устраиваем оргию (фантазия, не лишенная приятности, если принять во внимание, с каким усердием ухаживают за собой наши дамы), пока не услышал, как Мими Гарднер рассказывает о своей овчарке по имени Баскет.