Читаем Лунный парк полностью

На груди моей обозначились очертания Терби, он сидел мордой ко мне, и ротовое отверстие теперь делило его голову почти пополам, а клыки, которые я заметил только утром, были в запекшейся крови (ну конечно, он же «расчленил» лошадь в поле у шоссе.) Когтями он впился в халат, в котором я заснул, и расправлял крылья, размах которых (крылья выросли, и я сразу принял это как должное) поразил меня меньше, чем сетка черных вен, вздувшихся под кожей игрушки (ага, кожа игрушки, расскажи об этом нормальному человеку, посмотрим, как он отреагирует), и пульсирующая по ним кровь.

По словам Робби, когда он включил свет, Терби сидел без движения. Потом игрушка резко повернулась к нему – крылья расправлены, пасть раскрыта, – а когда Робби заговорил, снова сосредоточилась на мне.

Я вскрикнул и, вскочив, сбил нечисть с груди.

Терби упал на пол и быстренько забрался под кровать.

Тяжело дыша, я бешено отряхивал свой разорванный халат.

Если не считать звуков, исходивших от меня, в доме было совершенно тихо.

Но тут я тоже услышал. Хлипанье.

– Пап?

Ответом ему было молчание, прерванное шумом с лестницы; шум быстро приближался.

Мы с Робби стояли, вглядываясь в дверной проем спальни, освещенный тусклым мерцанием коридорных ламп, когда в коридоре показалась тень около метра высотой; нечто неуклюже волочилось по стеночке в нашу сторону, и чем ближе оно продвигалось, тем больше хлипанье походило на шипение.

– Виктор? – спросил я, не веря сам себе. – Это Виктор, Робби. Это всего лишь Виктор.

– Это не Виктор, пап.

Тогда, по словам Робби, я сказал:

– Что ж это тогда за чертовщина?

Нечто притормозило, словно задумавшись.

В 2:30 вырубилось электричество.

Весь дом погрузился во мрак.

Я потянулся к выключателю – без толку. Меня пошатывало.

– У мамы в тумбочке фонарик, – быстро сказал Робби.

– Стой спокойно. Не двигайся. – Я постарался произнести это спокойным голосом.

Прыгнув на кровать, я дотянулся до тумбочки. Открыл ящик. Нащупал фонарь. Вытащил его и тут же включил, направив луч на пол, надеясь высветить Терби.

– Пойдем-ка отсюда, – сказал я.

Робби пошел за мной, я же шарил фонариком по коридору в поисках затаившегося там нечто. (Однако делал я это непреднамеренно – так как за те секунды, пока искал фонарик в темной комнате, уже успел позабыть, что нечто поджидает нас в коридоре.) Тут-то мы его и засветили.

Робби так и не смог сказать с уверенностью, что именно он увидел в свете фонаря. Он «прятался» за мной, зажмурившись, а штука эта выскочила из луча, словно свет ее раздражал – как будто тьма была единственно возможной средой, где она чувствовала себя уверенно.

Водка обостряла восприятие.

– Виктор? – снова прошептал я, пытаясь убедить себя, чувствуя, как дрожит Робби. – Все в порядке, Робби. Это собака.

Стоило мне это сказать – и мы оба услышали, как Виктор лает на улице.

По словам Робби, тут он расплакался, убедившись, что в коридоре совсем не собака.

Я же настаивал.

– Виктор, ко мне. Иди сюда, Вик. – Эдакое алкоголическое допущение.

По словам Робби, после этого он услышал, как я пробурчал:

– Хуй там было.

Тварь была с метр ростом и покрыта длинной черной, со светлыми прожилками, шерстью, скрывавшей конечности. Когда луч света выхватил ее из тьмы, нечто снова зашипело и спешно поковыляло на другую сторону коридора. Но с каждым движением оно продвигалось в нашу сторону.

Когда луч поймал ее снова, тварь замерла. Понять, откуда идет шипение, было невозможно. Нечто перестало шипеть и затряслось всем телом.

По словам Робби, я запричитал:

– О черт, черт, черт побери.

Тварь повернулась ко мне, и теперь уже с вызовом. Она была мне по пояс и представляла собой бесформенную кучу. В покрывавшей ее шерсти запутались хворостинки, опавшие листья и перья. Морда отсутствовала. Над верхней частью кружила туча мошек, метнувшаяся за ней, когда тварь прильнула к стене. Луч замер на ней.

Промеж шерсти обозначилась красная окружность, блеснули зубы.

Скалится, тварь, понял я с тошнотворной, мгновенно протрезвившей меня ясностью; предупреждает.

Тут она двинула на нас вслепую.

Я замер на месте. Робби держался за меня, обхватив за талию. Его трясло.

Я не спускал с нее фонарика и, когда тварь приблизилась, ощутил сырой, гнилостный запах мертвечины.

С открытой пастью нечто ковыляло прямо к нам.

Чтобы увернуться, мы вжались в стену.

Тварь прошаркала мимо. (Поскольку зрение у нее отсутствовало и ориентировалась она по запаху – я уже знал это.) Я резко обернулся. Робби бешено вцепился в меня. Я стал пятиться подальше от твари.

Она снова затряслась.

Хуже всего, что я заметил большой глаз, криво расположенный на макушке и бессмысленно болтающийся в неглубокой округлой впадине.

Робби:

– Пап, что это что это что это?

Тварь остановилась в проеме спальни – мы поменялись местами – и снова начала хлипать.

Я изо всех сил старался не паниковать, но дышал слишком часто, и рука, сжимавшая фонарь, тряслась так сильно, что ее пришлось придерживать второй, направляя луч на тварь.

Наконец я ее высветил.

Тварь не двигалась. Но что-то пульсировало внутри ее. Она открыла пасть, уже покрытую пеной, и снова двинула на нас.