Я надеялся, что мое признание в уязвимости заставит Робби почувствовать себя сильным, но обнаженные эмоции на самом деле были ему столь неприятны, что он с силой отдернул руку.

– Папа, прекрати. Мне от тебя ничего не нужно…

– Робби, если ты что-то знаешь о мальчиках, пожалуйста, скажи. – Я снова взял его руку.

– Пап… – вздохнул он. У него появилась новая тактика.

Надежда переполняла меня так, что я даже повелся.

– Да?

Нижняя губа у Робби затряслась, он прикусил ее, чтоб остановиться.

– Да просто… иногда мне бывает так страшно, и я думаю, может… мы играем в эту игру, чтобы… превратить все, что происходит, в шутку… потому что, если по-настоящему задуматься об этом… всем будет слишком жутко… понимаешь, каждый из нас может стать следующим… может, нам просто так легче…

Он пугливо посмотрел на меня, снова взвешивая мою реакцию.

Я внимательно следил за представлением и не мог с уверенностью сказать, кто сидит передо мной – актер или мой сын.

Однако ответить на его откровение можно было только положительно: я должен был ему верить.

– С тобой ничего такого не произойдет.

– Откуда ты знаешь? – спросил он уже на октаву выше.

– Знаю, и все…

– Нет, правда, откуда тебе знать?

– Потому что я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

– А разве ты не боишься? – спросил он надтреснутым голосом.

Я посмотрел прямо на него.

– Боюсь. Все напуганы. Но если мы все будем держаться вместе – если действительно постараемся помогать друг другу, – нам больше нечего будет бояться.

Робби молчал.

– Я не хочу никуда уезжать, Робби.

Он неровно дышал, уставившись на приборную доску.

– Ты разве не хочешь, чтобы мы жили все вместе? – прошептал я. – Как одна семья?

– Я хочу, чтобы мы жили как одна семья, но…

– Но что?

– Ты всегда вел себя так, будто тебе это не нужно.

Грудь мою захлестнула боль и распространилась по всему телу.

– Прости меня. Прости, что я на все положил. Прости, что не уделял внимания ни тебе, ни твоей маме, ни твоей сестре, и теперь я не знаю, как это все исправить. – Голос мой так наполнился печалью, что я едва мог продолжать. – Я должен очень сильно постараться, но мне нужно, чтобы ты хоть немного пошел мне навстречу… мне необходимо твое доверие…

– Когда ты у нас поселился, все изменилось, – бормотал он, стараясь сдержать дрожь.

– Я знаю, я знаю.

– Мне это не нравилось.

– Знаю.

– И ты пугаешь меня. Ты всегда такой злобный. Это ужасно.

– Этого больше не будет. Я изменюсь, хорошо?

– Как? Зачем? Чего ради?

– Потому что… – И тут я сам понял почему. – Потому что, если я этого не сделаю, все обрушится.

Я подавил всхлип, но глаза мои уже налились слезами, и когда лицо Робби исказилось, я нагнулся и обнял его с такой силой, что сквозь слои школьной формы почувствовал его ребра, а когда я уже хотел разжать объятия, он прильнул ко мне и заплакал. Рыдал он жутко, чуть не задыхаясь. Мы уперлись друг в друга и крепко зажмурились.

Что-то таяло меж нами – барьер начал стираться. Я стал надеяться, что со стороны сына это означает шаг к прощению.

Робби нервно всхлипывал, потом рыдания стихли, и он отвернулся, весь красный, выбившийся из сил. Но слезы полились снова, заставив его согнуться. Он спрятал лицо в ладони и шептал проклятия, а я потянулся, чтоб снова обнять его. Перестав плакать, он убрал руки от лица и посмотрел на меня почти что с нежностью, и я поверил, что он не держит от меня секретов.

Весь мир открылся для меня в одно мгновение.

Я перестал быть нежеланным визитером.

Счастье теперь казалось возможным, потому что у Робби – наконец-то – появился отец и тяжкое бремя пало с его плеч.

Ну конечно, думал я, мы всегда любили друг друга.

Что заставило тебя так думать в этот ноябрьский день?

Это потом спрашивал меня писатель.

Потому что в улыбке, овладевшей лицом моего сына, не было предательства.

Но разве глаза твои не затуманились слезами? Был ли ты уверен в точности своей оценки? Или ты просто безумно хотел в это поверить?

Неужели ты не осознавал: даже если тебе казалось, что ты излечился, до прозрения еще очень далеко?

Это правда: Робби отражался в каждой слезинке, и у каждого лица было свое выражение.

Но когда мы ехали домой, не говоря ни слова, казалось, что это первый раз, когда мы можем спокойно молчать друг с другом. Все остальное не имело значения.

22. Интермедия