И когда экран заполнило цифровое фото Клиэри Миллера, открывавшее длинное письмо, датированное третьим ноября и начинавшееся словами «Привет, РД», в комнате Робби вскрылась еще одна глубокая трещина. (РД – это Роберт Деннис.) Я замер, когда за моей спиной послышалось щелканье.

Не успел я обернуться, как раздался высокий визг.

Терби стоял в дверях, расправив крылья.

Это была уже не птица. Это было что-то иное.

Он стоял как вкопанный, но что-то шевелилось под его оперением.

Присутствие Терби – и все, что он наделал, – избавило меня от страха, и я рванул к нему.

Я схватил его, накинув на него джемпер, и ждал, как он на это отреагирует. Мультяшные губы под клювом раскрылись, обнажив неровный ряд клыков, о существовании которых я и не подозревал.

Черная морда блестела влажными глазками, перья встали дыбом, когда я набросил на него свитер.

Но когда я поднял игрушку, борьбы не последовало.

«О'кей, – сказал я себе, – Сара ее не выключила. Игрушка может разгуливать по собственному хотенью. Вот и пошла по коридору. И зашла в комнату.

Дверь я не закрывал. Просто Сара, уходя в школу, забыла выключить игрушку».

Я медленно стянул с Терби джемпер; птица неприятно пахла, была мягкой и податливой и слегка подрагивала в моих руках.

Я перевернул игрушку, чтоб выключить красный огонек на ее затылке.

Но, перевернув, обнаружил, что огонек не горит.

Это обстоятельство мгновенно вытиснуло меня из комнаты.

Страх, послуживший тому причиной, обернулся энергией.

Я поспешил в кабинет за ключами от машины.

Я бросил игрушку в багажник «порше».

Я специально направил машину к окраинам.

Писатель рядом со мной обдумывал события, отрабатывал свои версии.

Огонек не горел, потому что игрушку никто и не включал.

Игрушка, Брет, учуяла твой запах.

Она знала, что ты у Робби в комнате, и не хотела, чтоб ты обнаружил файлы.

Точно так же воскресной ночью она не дала тебе увидеть, что там происходило.

Когда она тебя укусила, она метила в руку, в которой ты сжимал пистолет.

Она что-то стережет.

Она не хочет, чтоб ты узнал правду.

Кому-то понадобилось, чтоб она окопалась в твоем доме.

А ты просто посредник.

Я должен был позвонить Кентукки-Питу и выяснить, где он раздобыл эту игрушку.

Я сказал писателю, что с ответа на этот вопрос потянется ниточка ко всем остальным.

О'кей: я купил эту штуковину в августе. В августе же умер мой отец, и…

Перестань, перебил меня писатель. Вопросов – целая империя, и ты никогда не сможешь ответить на них: их слишком много и они слишком злокачественные.

Вместо этого писатель требовал, чтобы я направился в колледж. Он хотел, чтобы я забрал «Отрицательные числа» – рукопись, оставленную Клейтоном в моем кабинете. Там ты и найдешь ответ, убеждал меня писатель. Но этот ответ в итоге повлечет за собой еще больше вопросов, ответы на которые я уже знать не хотел.

Было еще слишком рано, чтобы дозвониться до Пита, но я все равно набрал его мобильный и оставил сообщение.

В какой-то момент я просто притормозил у поля на безлюдном участке хайвея.

Небеса за окном разделились на две части: ту, что светилась яркой арктической голубизной, медленно покрывал пласт черных туч. Деревья облетали. Поле покрылось глазурью росы.

Я открыл багажник.

Писатель обратил мое внимание на джемпер, в который была завернута игрушка. За двадцать минут езды от Эльсинор-лейн до поля у шоссе красный джемпер-поло был изорван в клочья.

Я поднял Терби за крыло и тут же отвел глаза, потому что игрушка стала мочиться: тонкая желтая струйка из черной тушки расплескивалась об асфальт.

Писатель поспешил обратить мое внимание на ворон, рядами усевшихся на телефонных проводах надо мной. Я швырнул игрушку в поле, она приземлилась в позе сидя и недвижно замерла.

Над полем взвихрились листья.

Послышался шум речки, или это морские волны бьются о берег?

Терби почти сразу облепили тучи мух.

Со стороны – метрах в сорока – на меня глазела лошадь, и, когда мухи закружились над игрушкой, она вскинула морду и поскакала подальше в поле, как будто присутствие этой твари ее оскорбляло.

Убей его, прошептал писатель, прикончи прямо сейчас.

Меня не нужно уговаривать, сказал я писателю.

Писатель меня недолюбливал, потому что я старался действовать по схеме.

Я следовал плану. Высчитывал погоду. Прогнозировал события. Мне требовались ответы. Мне требовалась ясность. Мне нужно было держать свой мир под контролем.

Но писатель жаждал хаоса, тайны, смерти. Это приносило ему вдохновение, это служило ему импульсом. Писатель хотел, чтобы рвались бомбы. Писателю было нужно олимпийское поражение. Писатель не мог без мифа, без тайны, без совпадений, без пламени. Писатель хотел, чтоб Патрик Бэйтмен вернулся в нашу жизнь. Писатель надеялся, что весь этот ужас разбередит, оживит меня.

И вот теперь все его желания вызывали во мне элементарное раскаяние. (Я все еще верил, невинный, в метафору, писатель же это активно не одобрял.) Теперь для выхода из сложившейся ситуации имелись два противоположных решения.

Но когда я уселся обратно в «порше», до меня долетел ощутимый запах моря, и значит, писатель выходил победителем.

20. Кентукки-Пит