Читаем Луна над горой полностью

– Говорят, наш Учитель презирает красноречие, но, думается мне, он сам чрезмерно красноречив и нам следует быть начеку. Его красноречие иного рода, чем у Цзай Во. У Цзай Во оно уж слишком бросается в глаза – его речи приятно слушать, но доверия они не вызывают, а потому, пожалуй, в них нет и вреда. Совсем иначе у нашего Учителя. Он говорит не то чтобы бойко, но взвешенно, так что ни в одном слове не хочется усомниться, а вместо того, чтобы пересыпать речь остротами, использует метафоры, выразительные и глубокие. Устоять невозможно. Конечно, я Учителю верю – в девяноста девяти случаях из ста. В девяноста девяти случаях из ста нам следует брать его как пример для подражания. И все же остается единственный случай из сотни, когда есть опасность: а вдруг красноречие Учителя служит для оправдания той малой, самой что ни на есть крохотной части его натуры, где он чуть-чуть отклоняется от совершенства? Вот почему мы должны быть осторожны! Быть может, я говорю это оттого, что слишком близко знаю Учителя и слишком к нему привык. Без сомнения, грядущие поколения будут почитать его как великого мудреца. Я сам никогда не встречал человека, который был бы так близок к совершенству, – и едва ли встречу. Я лишь хочу сказать, что даже у него есть изъяны – пусть и незначительные, но требующие осмотрительности. Быть может, кто-нибудь вроде Янь Хуэя, чей нрав схож с нравом Учителя, всем доволен и так. И, быть может, именно из-за этого свойства Учитель особенно превозносит Янь Хуэя…

Цзы Лу, услышав его, разозлился: как смеет зеленый юнец критиковать Кун-цзы! К тому же он понимал: в конечном счете Цзы Гуном движет зависть к Янь Хуэю. Но отмахнуться от сказанного не получалось. Цзы Лу ведь и сам размышлял о сходстве и разнице характеров между Учителем и учениками. Одновременно осуждая про себя Цзы Гуна и восхищаясь им, Цзы Лу в очередной раз отметил: дерзкий мальчишка произносит вслух то, что остальные пока только смутно подозревают.

Как-то Цзы Гун задал Учителю странный вопрос:

– А духи умерших знают о том, что мы делаем? Знают, что мы приносим им жертвы?

Разумеется, его интересовало, умирает ли сознание – или человеческая душа продолжает существовать после смерти. Ответ Учителя прозвучал словно бы невпопад:

– Если я скажу, что знают, то, боюсь, почтительные потомки станут устраивать слишком пышные похороны, расточая свое состояние. А если скажу, что не знают, развяжу руки непочтительным, которые захотят просто свезти родителей на свалку.

Цзы Гун не был удовлетворен ответом, сочтя, что Учитель неправильно его понял. Он ошибался: смысл вопроса был Кун-цзы ясен, но он, как всегда стоя обеими ногами на земле, попытался направить интерес блестящего ученика в более практическое русло.

По-прежнему терзаясь сомнениями, Цзы Гун рассказал об этой истории Цзы Лу. Того не слишком заботил предмет обсуждения, но послушать, что скажет Учитель, было любопытно, и потому он, улучив момент, также спросил о смерти.

– Мы не знаем, что такое жизнь. А ты хочешь знать, что такое смерть! – ответил Кун-цзы.

Цзы Лу был поражен: «А ведь точно!» Но Цзы Гун опять почувствовал себя обманутым. «Так-то оно так, но я ведь спрашивал не об этом!» – явственно читалось на его лице.

9

Князь Лин-гун из Вэй был человеком на редкость безвольным. Достаточно неглупый, он видел, кто из советников мудр, а кто бездарен, но предпочитал внимать сладкой лести, закрывая слух от не столь приятных предостережений и наставлений. Потому все государственные дела в княжестве Вэй вершились на женской половине дворца.

Жена его, госпожа Нань-цзы[23], была известна своим распутством. Еще на родине, в княжестве Сун, она сошлась со своим сводным братом Чжао, записным красавцем. Выйдя замуж за Лин-гуна, но не желая терять любовника, Нань-цзы пригласила его с собой и выхлопотала ему высокий пост при дворе. Одаренная острым умом, она стремилась к власти, Лин-гун же во всем ей потакал. Любой, кто хотел говорить с князем, сперва должен был получить дозволение Нань-цзы.

Приехав из княжества Лу в Вэй и будучи призван ко двору, Кун-цзы пришел к князю, чтобы засвидетельствовать свое почтение, но Нань-цзы не посетил, чем вызвал ее гнев. «В нашей стране каждый, кто надеется снискать милость государя, наносит визит его супруге. Явитесь на аудиенцию к госпоже», – велела она передать философу.

Кун-цзы ничего не оставалось, как последовать этому приказанию. Госпожа Нань-цзы приняла его, сидя за тонким полупрозрачным занавесом, с северной стороны покоя, где обычно сидит государь. Кун-цзы склонился перед ней до земли, и она поклонилась в ответ, так что драгоценные подвески на ней зазвенели.