Читаем Лукавый взор полностью

– Да ты провидец! – и принялся листать тетрадь, лишь на миг останавливая взгляд на страницах. Буквально через пять минут перелистнул последнюю: – Ну прямо Карамзин! Браво, господин штабс-капитан! Каньский этот сволочь редкая, вот уж воистину пся крев, а ребятишки трогательные какие… Этот «последний пекарь» меня воистину умилил! Хвалю!

– Неужто уже прочитали, ваше высокоблагородие? – недоверчиво промямлил Державин. – Да как же так-то… быстро-то как же так можно?

Сеславин выразительно хмыкнул, покачал головой, а Чернышев засмеялся:

– Пришлось освоить науку скорочтения. Бывали, знаешь, в жизни случаи, когда какой-то важный документ мне в руки попадал хорошо если на минуту, а то и на миг. Копию не снимешь, а сведения важные. Вот и наловчился. Ничего, наука не хитрая: коли понадобится, любой может научиться при должном старании. А по-русски так же способно пишешь?

– Не пробовал так много писать, – сконфуженно улыбнулся Державин. – С грамматикой не в ладах.

– Это верно, – кивнул Чернышев, – с правилами русского написания в ладах быть сложно, потому что французы как заполучили свой словарь еще в 1694 году, так и переиздают его уже больше чем сто лет подряд, регламентам его подчиняясь[121]. У нас же до Ломоносова Михайлы Васильевича с его «Российской грамматикой» считалось, а местами и по сю пору считается, что как слышится, так оно и пишется. Ан нет! Столько редутов да прочих препятствий придется преодолеть на пути к верному писанию, что умом-разумом заплетешься. Однако же стыдно блестяще по-французски болтать, а на родном языке корябать с ошибками. Советую попрактиковаться. Глядишь, сделаешься журналистом, да хорошим, с живостью-то твоего письма! И вот еще что. Положен тебе вместе со всеми прочими наградами еще и отпуск, лишь только прибудет ваш полк на стоянку. Она назначена в местечке Друя Минской губернии. Ага, встрепенулся, понимаю: родные места! Конечно, от Друи до Витебска сто семьдесят верст, но человеку, прошедшему от Витебска до Москвы, а потом тем же путем и до Парижа, эти сто семьдесят верст не околица. Съездишь туда, с родными повидаешься…

Увидев, как изменилось лицо Державина, Чернышев досадливо качнул головой:

– Прости, запамятовал: полковник твой говорил, что никого из семьи у тебя в живых нет. Ну хоть к родным могилам припадешь. А пока строжайший приказ: в одиночестве по Парижу не шляться, а во всякие пале-руайали даже при компании не соваться!

Чернышев смотрел без улыбки, и Державин сконфузился, поняв, что генералу известно, где именно случилась конфузия, едва не погубившая одного Сумского гусара и стоившая жизни еще двоим.

– Мы не задержимся в Париже дольше мая, господа, – задумчиво проговорил генерал. – Чем скорей покинем этот город, тем лучше. Я очень хорошо знаю французов, и помяните мое слово: очень скоро ничего не останется от их восторженной благодарности великодушному и очаровательному российскому императору-победителю Александру, который спас Париж от разрушения, а саму Францию от раздробления, да еще и готов избавить ее от непомерной контрибуции. Побежденные почувствуют себя обиженными этим великодушием «царя дикарей» – чрезмерным, даже с их точки зрения, великодушием. Французы разорили пол-России, французы сожгли Москву – но победители щадят их! Это ненормально. По их мнению, русские победители должны ненавидеть побежденных французов! Должны ненавидеть, однако почему-то норовят спасти тех, кто едва не погубил их! Кичливый галльский петух[122] не сможет выдержать такого оскорбления. Его гордыня непомерно уязвлена, и эта язва будет саднить – чем дальше, тем сильнее. Память о том, как он потоптал почти всю Европу, словно слабую курочку, но был заклеван русским орлом, не даст ему покоя, он начнет мстить великодушным победителям.

– Вы думаете, ваше высокопревосходительство, надо скоро ждать новой войны? – решился спросить Державин.