Читаем Ловцы человеков полностью

И ты, слушая эту песню, тоже живешь отчаянием, что твое тело – кусок плоти, который рано или поздно зароют в землю, чтобы он не пугал еще живущих своим разложением… Но ведь есть же еще что-то в тебе, кроме рано или поздно сгнивающего мяса. И ты с отчаянием пытаешься понять – что? Часто самые значительные поступки в своей жизни люди совершают как раз из-за этого отчаяния, чтобы доказать себе, что ты не только кусок мяса. В основе любого геройства – отчаяние обреченного, который чувствует, что все происходящее – мгновенно и нелепо. Отчаяние от того, что каждый одинок, и чем сильнее вьется вокруг него человеческий поток, тем отчаяннее это одиночество.

Молодой человек замолчал, словно стараясь как-то связать воедино то, что приходило в его голову. Семен кашлянул и, придав своей улыбке некоторую смущенность, заговорил, не скрывая легкой заинтересованности:

– А я ведь ни слова не говорил о том, что смотрю на мир с отчаянием…

– Разве не вас назвали когда-то отчаянным индивидуалистом?

Ответ сбил привычное течение мыслей Семена, старавшегося с хода угадать, что за тип перед ним и каким манером он смог произвести впечатление на отрекомендовавшего его Лицедея. Он попытался вспомнить, каким образом смог найти такую информацию искатель гонораров за копание в душах богатеев, очевидно, не ведущий разговор экспромтом. И не мог вспомнить – понял, что никому и никогда не рассказывал об этой случайно определившем его сущность фразе. Впрочем, подумал он, запомнить эту фразу мог тот, кто ее говорил, и разболтать, хвалясь о своем детском знакомстве с будущим… Вздохнув, наконец, Семен решил не вдаваться более в удивления и говорить коротко и прямо – не в его статусе быть ведомым. Приехал – узнай, чем тебя могут удивить, а выводы делай потом.

– И откуда у вас такая информация?

Молодой человек немного замялся, потом начал тихо объяснять, глядя в глаза Семену:

– Каждый, говорят, несет свой крест. А мне видится – каждый несет свою боль. Может, эта боль как раз и не дает ему, как птице, исполнить свою лучшую песню в жизни. А может, он как раз и поет ее от этой боли… Но когда я могу угадать эту боль – я могу что-то дать своими словами человеку. А как я могу угадать – простите, сам не могу сказать.

Семен встал, подошел к перилам веранды, остановился вполоборота к тому, кого ему представили Светлым. Пусть эта светлость продолжает, подумал он, переменим позу, чтобы на него не могли воздействовать рассчитанным путем визуального воздействия. Вспомнил, что на языке жестов копирование жестов собеседника считается способом вызывающего обескураживания. И пустил в ход один из самых примитивных приемов сбивания с мысли собеседника – задал следующий вопрос словно копируя тон собеседника, тихо и вдумчиво:

– И что, сейчас вы проникли в базу данных моей ауры?

– Я не могу точно сформулировать словами свои способности. Просто ко мне приходят люди, я говорю с ними и мне открывается что-то в этом человеке. И я рассказываю ему то, что мне открылось. И ничего больше. Мне просто интересно всматриваться в людей.

– И что видно при моем рассмотрении? – Семену захотелось поскорее закончить беседу, которая стала ему надоедать. Захотелось поскорее увидеть какой-то коронный прием этого представителя армии «экстрасенсов-магов-провидцев», умеющих убедить человека выложить деньги за демонстрацию каких-то своих умений.

Ответ прозвучал не сразу.

– Ты такой же, как все, ищи свет в себе самом, увидишь и в других.

– Ну, если это все, прощайте, – Семен поднялся, решив закончить заводящую непонятно куда беседу, шагнул к выходу и указал рукой на стоящего у двери телохранителя. – Скажите, какова расценка за серийную беседу, вам заплатят. Надеюсь, не все платят по расценке для моего щедрого знакомого?

За шаг до двери он остановился, вспомнив эту фразу.

Мать Семена тяжело заболела как раз в тот год, когда ее сыну вот-вот предстояло быть допущенным к участию в очередном витке перераспределения денежных потоков в своей стране. Мать смотрела на редко навещающего ее Семена с какой-то томительной жалостью. Сначала Семен подумал, что жалость эта относится к самой матери, чувствующей, что ей не увидеть в полной мере того, чего скоро достигнет сын.

– Ты, мать, держись, мы с тобой съездим куда-нибудь в Америку вместе, – неловко повторил он во время последнего своего визита в больницу. Семену иногда думалось при взгляде на тихую материнскую улыбку, что мать в природной сдержанности и податливости своей была в молодости очень по-своему красива. Что она вечно хочет что-то сказать ему о том, что видно только ей.

– У меня, мать, все хорошо, не беспокойся, – добавил он.

– Нет, что-то все равно не так, – опять слабо улыбнулась мать. – Ты вот и смотришь на людей как-то резко, словно один против всех живешь. Так счастливыми не становятся…

– Ну так, как известно, кто жил и мыслил, тот не может иначе. Что не так? – переспросил Семен.

– Не знаю. Может, с того света уже скажу тебе. Если мне позволят.