Человек следил взглядом за ее полетом и потерял ее из виду в гуще кленовых листьев на другом берегу ручья. Теперь же он чувствовал шествие древних родовых теней, ненасытных в своих требованиях. Все ушедшие из этого мира до него, предстали пред ним будто неизменное поле, которое замкнуло его прошлое существование. И, сравнивая себя с этим полем, он увидел, как изменился сам.

«Убей Невинного!»

Стыд и смущение иссушили его горло и рот. Человек чувствовал, что вся его внутренняя суть выжжена и лишена силы.

Его внимание привлекло солнце, перекатывающееся над высокой горной грядой. Листья касались его рук, глаз. Он знал, что прошел период искушения и через запертую ранее дверь вступил в область чудовищного могущества. Чтобы удержать эту силу в себе, ему придется вступить в соглашение со второй частью своего внутреннего «я». Теперь он мог быть лишь одним – Катсуком.

Он сказал:

– Меня зовут Катсуком. Я есть Катсук.

Слова принесли успокоение. Духи воздуха и земли были с ним, ибо были его предками.

Он решил подняться по склону. Его шаги вспугнули с места белку-летягу. Она скользнула с одной ветви на другую. Коричневое тельце скрылось в зелени. Всякая жизнь в его присутствии пыталась спрятаться, застыть на месте. Вот каким было теперь его влияние на жизнь.

Человек думал: «Помните меня, лесные создания. Помните Катсука, как будет его помнить весь мир. Я – Катсук! Через десять тысяч ночей, через десять тысяч времен года этот мир все еще будет помнить Катсука и его значение!»

4

Солнце заливало столовую, за окнами которой были видны ухоженные газоны и их частный ручей. Когда Дэвид сел напротив матери, чтобы позавтракать, в голосе женщины чувствовались нотки раздражения. Хмурый взгляд проложил резкие вертикальные морщины на ее лбу. Вены на левой руке приняли оттенок ржавчины. На матери было нечто розовое и кружевное, желтые волосы встрепаны. Вся столовая была наполнена ароматом ее лавандовых духов.

– Дэви, – сказала она, – надеюсь, что ты не возьмешь в лагерь этот свой дурацкий нож. Ради Бога, ну что ты будешь с ним там делать? Мне кажется, твой отец был не в своем уме, когда дарил тебе такую опасную вещь.

Мать позвонила в маленький колокольчик, позвав кухарку с завтраком для Дэвида.

Мальчик не отрывал взгляда от крышки стола, в то время как розовая рука кухарки ставила перед ним тарелки. Хлопья с молоком были такими же желтыми как и скатерть на столе. От тарелки исходил запах земляники, которую смешали с хлопьями. Теперь Дэвид уставился на свои ногти.

– Ну? – спросила мать.

Иногда ее вопросы ответа не требовали, но это «Ну» давило. Мальчик поглядел на женщину.

– Мама, в лагере у каждого есть нож.

– Зачем?

– Ну, чтобы отрезать что-нибудь, вырезать по дереву и тому подобные вещи.

Он принялся за еду. И ел целый час – надо было тянуть время.

– Ты отрежешь себе пальцы, – сказала мать. – Я просто запрещаю тебе брать с собой такую опасную штуку.

Дэвид пережевывал хлопья, глядя на мать таким же образом, как делал это отец, продумывая возможные контрдействия. За окном ветер шевелил деревья, окружающие газон.

– Ну? – настаивала мать.

– Ладно, что ж поделать, – сказал ее сын. – Всякий раз, когда мне понадобится нож, придется просить у кого-нибудь из ребят.

Он снова набил рот хлопьями, отдававшими кислотой земляники, ожидая ее ответа и расценивая возможность поездки в лагерь без ножа. Дэвид знал ход материнских рассуждений. Ее отцом был Проспер Моргенштерн. А Моргенштерны всегда имели все только лучшее. Если он собирается каким угодно путем взять нож в лагерь…

Мать закурила сигарету, рука с зажигалкой отдернулась. Потом она выпустила изо рта струю дыма.

Дэвид снова принялся за еду. Мать отложила сигарету и сказала:

– Ну, ладно. Только будь поосторожнее.

– Я буду делать только так, как показывал папа.

Мать глядела на него, барабаня по столу пальцами левой руки, при этом на безымянном пальце вспыхивал бриллиант.

– Даже и не знаю, что делать, когда оба мои мужчины уедут.

– Сегодня папа будет уже в Вашингтоне.

– А ты в своем дурацком лагере.

– Ведь это же самый лучший лагерь!

– Будем надеяться, что это так. Знаешь, Дэви, нам всем придется переехать на Восток.