Читаем Лонжа полностью

Невысокий, узкоплечий, серая роба, черный винкель. Очки. Общая тетрадь в правой руке, за левым ухом карандаш.

Затянуться по второму разу они все-таки успели. Десять секунд не такой уж и малый срок.

– Карел Домучик, – шепнул Штимме, укладывая на носилки очередной кирпич. – Помощник Медведя, вроде как нарядчик.

Выпрямился, поглядел в глаза.

– Не наш и не ваш.

6

В организационный комитет будущей выставки собрались люди известные, шумные и умеющие общаться с прессой. Но, как сразу отметила эксперт Шапталь, среди них не нашлось ни одного галерейщика. «Узкий круг» предпочитал держаться в стороне. Поэтому и кураторство шефа не вызвало возражений. Желает рисковать – его право.

И это не слишком удивило – история парижских выставок знала и куда более странные примеры. Но было нечто, отличавшее ее от всех прочих. Организаторы ни у кого не просили денег и не объявляли подписки. Более того, знающие люди шептались о том, что Свободная Франция, еще не успев опериться, неплохо помогла Свободной Германии, чьи организаторы оказались не столь богаты.

И, как венец всего, – Люксембургская галерея, только что получившая статус государственного музея новейшего искусства. Именно там собиралась разместиться Свободная Франция. Это уже не просто деньги, для такого нужны контакты на самом-самом верху.

Эксперт Шапталь нацарапала на полях вечерней «Matin» слово «ФИНАНСИРОВАНИЕ», воткнула вопросительный знак, потом добавила восклицательный – и сняла очки. Бесполезно!

– Очень серьезные и уважаемые люди, – не дрогнув лицом, отвечал шеф на прямые вопросы журналистов. Для особо настырных уточнял:

– И очень-очень скромные.

В конце концов Мод, отбросив все иные варианты, рассудила, что неведомые благодетели просто не хотят рисковать добрым именем в случае весьма вероятного провала. На том и успокоилась, пока не пришлось заняться непосредственно отбором картин. Тут уже никакая логика помочь не могла.

* * *

– Слева от входа, кажется, есть кафе, – вспомнила Мод. – Можешь поскучать там, а я побуду еще тут с полчаса.

Музей уже закрывался, но гостье из Парижа разрешили побыть лишние минуты в одном из залов. Живопись и скульптура XIX века – всего понемногу, от Давида до Моне. Все это девушка успела посмотреть, ничего невероятного не обнаружила, но все-таки решила задержаться. О кафе вспомнилось по самой простой причине. Красавчику Арману в музейных стенах было откровенно скучно. Зевать не зевал, но выглядел сонно.

– Я лучше с тобой, – чуть подумав, рассудил черноволосый. – Насчет кафе… У меня, как ты знаешь, с деньгами не очень.

Мод почему-то не поверила, но решила не усугублять. Напросился – пусть страдает!

Повернулась – и, не оглядываясь, шагнула к одной из картин – второй, если считать от входной двери. Остановилась, выдохнула…

Пришла.

Жан Огюст Доминик Энгр.

Всесильное Время послушно замерло, исчезли небо-циферблат и острые крылья мельниц, онемели ключи в сумочке, сердце, оставив дневные заботы, забилось ровно и спокойно. Пространство свернулось, мир, пусть и на малый миг, стал совершенен и прекрасен.

– Ну, мне же не сто лет! – улыбнулся учитель. – Я родился через пять лет после кончины мэтра. Застал лишь его птенцов, клювастых и не слишком талантливых. Оно и к лучшему, мы с Энгром обязательно бы подрались. У него был характер – почти как у меня. Под конец перессорился со всеми, копировал свои старые картины, разорвал с Салоном – и был списан в архив. И только после смерти нашли работы, которые он никому не показывал. Тогда и ахнули.

– А почему он со всеми ссорился? – не утерпела лицеистка Матильда.

– Потому что он был в ссоре с самим собой. Знаешь, что Энгр сам о себе написал? «Человек-неудачник, нецельный, счастливый, несчастный, наделённый в избытке качествами, от которых никогда не было никакого толка». Это больно, но лучше всю жизнь болеть, чем заживо обратиться в мрамор.

Совершенный мир. Совершенная красота.

Краешком сознания Мод понимала, что стои!т уже долго, пора уходить, ей и так оказали услугу…

– Сейчас! – сказала она миру. – Еще чуть-чуть. Минутку!

Мир вздохнул в ответ, отозвавшись голосом Армана Кампо:

– Да сколько угодно. Просто я… Не понимаю.

Небо-циферблат вернулось на место, неслышно вознеслись к синему зениту крылья-стрелки, кровь привычно ударила в виски.

– «Большая одалиска», авторская копия, 1821 год. Три лишних позвонка, правая рука на треть длиннее левой, левая нога вывернута под невозможным углом…

Девушка протянула руку к его губам. Не коснулась, но заставила умолкнуть.

– Все это верно, Арман, про позвонки в каждой книге написано. Но художник не выписывает позвонки, он творит свой мир. Как и Господь, из того, что есть под рукой. Миры Энгра живы и гармоничны, из чего бы они ни созданы.

Не убедила, конечно, но спорить черноволосый не стал. Бросил взгляд на равнодушную ко всему одалиску, дернул губами:

– А мы с тобой, выходит, собираем всяких монстров?

* * *