Горели потолочные светильники. Все оставалось в том же порядке – то есть в беспорядке, – что и в первый раз. Стопки папок, свернутые карты, переполненные шкафы.

Сидевший за письменным столом, рядом с иллюминатором, составлявшим его «единственную привилегию», Ди Греко был изуродован. Пуля пробила его черепную коробку, и мозги разметало по стене позади него.

На адмирале по-прежнему был форменный синий пиджак без знаков отличия. Рука еще сжимала оружие, которое он использовал, чтобы распрощаться с жизнью: «Беретта-92G» из нержавеющей стали, которую Эрван хорошо знал, – это было его служебное оружие в опербригаде. Подойдя, он констатировал, что кровь еще не высохла: самоубийство произошло не более часа назад, значит когда они уже вышли в море. Его предупредили? Знал ли он, что рано или поздно его арестуют?

Эрван испытывал смешанные чувства. Это самоубийство сочтут признанием. Дело закроют как можно быстрее. В то же время исчезла надежда получить ответы. Какой мотив? Каковы обстоятельства? Как такое могло случиться?

Он подошел посмотреть, не оставил ли Ди Греко прощальной записки.

Она оказалась на столе: сложенный листок, покрытый крошечными капельками крови. Эрван встал рядом с мертвецом, чтобы читать под тем же углом, что и писалось, и развернул листок. Долговязый Больной написал только одно слово, заглавными буквами:

43

– НАМ-МЬОХО-РЕНГЕ-КЬО… Нам-мьохо-ренге-кьо… Нам-мьохо-ренге-кьо…

Лоик тихо бормотал «Сутру лотоса» в японской версии Нитирэна.[77] Эта главная фраза, которая содержала всю сутру целиком, часто вдохновляла его в самых тяжелых ситуациях. Он не спал, а испытания только начались. После задержания ему предстоит явка в суд, потом медицинская экспертиза и, почему бы нет, временное заключение. Двенадцать граммов снежка – прямая дорожка в предвариловку.

Не считая настоящего наказания: немедленного подтверждения тех обвинений, которые выдвинула против него София и ее сучка-адвокатесса ради получения срочного судебного предписания. У него отберут детей, он сможет видеть их всего несколько часов в месяц, и то с полицейским за спиной в качестве няни.

– Нам-мьохо-ренге-кьо… Нам-мьохо-ренге-кьо…

Несмотря на все усилия, в этой мерзкой стеклянной клетке ему не удавалось достичь пустоты рассудка. Чисто прагматические вопросы пульсировали в висках: кто его сдал? Вчерашний дилер? Мстительные негры? Не похоже ни на того, ни на других.

София представлялась идеальной подозреваемой. Он прикрыл глаза и оттолкнул волну ненависти, готовую затопить его. Для буддиста ненависть и любовь стоят друг друга, а он должен выйти из круга страстей, какими бы они ни были.

На данный момент ему главное было выйти из этой камеры. Его сосед – бомж, который «знал свои права», – блажил, как одуревший телок, и колотил в стекло ногами. Лоику пришлось отказаться от молитвы.

За неимением лучшего он сосредоточился на своем прошлом. Лучший эпизод его собственного «жития».

* * *

Калькутта, февраль 2001 года.

Он так никогда и не узнал, каким образом оказался в столице Западной Бенгалии. Наверняка его погнали с парусника, на который он нанялся шкипером, когда застали нюхающим растворитель из машинного зала или что-то в этом роде. С Андаманских островов он отплыл на борту грузового судна, а дальше вместе с рыбаками двинулся в Сундарбан, самый большой мангровый лес в мире. Единственное его воспоминание: маддок – дешевое производное от опийной соломки, собранной во время урожая, – который он курил, свернувшись на дне лодок.

Когда он высадился в Калькутте, его можно было принять за садху.[78] В набедренной повязке, он был таким грязным и обгоревшим на солнце, что стал практически черным. Борода спускалась ему на грудь, ногти загнулись запятыми, нечесаные волосы полны блох.

Он выбрал себе крестную: Кали, несущую смерть темную богиню, которая покровительствовала городу. У нее набедренная повязка из отрубленных рук, высунутый алый язык, и она уничтожает все, что ей не нравится. Отличный символ для столицы. В те времена десять миллионов жителей пытались существовать там, в тени развалин викторианских дворцов. Нищие, прокаженные, уличные торговцы, служащие, садху, брахманы, интеллигенты, неприкасаемые – все они текли по улицам непрерывным потоком.

Лоик плыл по этим волнам, тратя последние доллары на сомнительного качества героин и разбодяженный опий. Он кололся под портиками, доедал с чужих тарелок остатки риса, пил дешевый чай. В редкие моменты просветления он отправлялся в парк Майдан, неся под мышкой книгу с захватанными страницами – «Провозвестие Рамакришны» на английском. Он понимал приблизительно одну строчку из двух, но мысль умереть с этой книгой в руках ему нравилась.