Читаем Логика бреда полностью

Согласованный шизофренический процесс напоминает классический художественный нарратив, например, драму или даже, скорее, трагедию. Бред отношения – экспозиция, бред преследования – завязка, бред воздействия – кульминация, бред величия – трагическая развязка. Но эта «сознательная» поверхностная наррация представляет шизофрению с точки зрения здорового homo narrativus. На самом деле шизофренический бред происходит симультанно. В центре так или иначе бред воздействия, а от него кругами расходятся отношение, преследование и величие. Бессознательная наррация также симультанна. Это звучит как парадокс – наррация ведь предполагает некое развертывание во времени, т. е. сукцессию. Но мы говорим о бессознательной наррации, где нет разграничения внутреннего и внешнего, реального и вымышленного, слова и вещи, высказывания о событии и самого события. Это «инкорпорирующая» наррация.

Однако если бы не было бессознательной наррации, то не было бы и «сознательной» обычной сукцессивной наррации. Недаром Лакан подчеркивал, что бессознательное структурировано как язык. А язык тоже нечто симультанное, но без него не может существовать сукцессивная речь. Согласованная «правильная» шизофрения – это речь. Настоящая подлинная шизофрения – это язык. Этот язык можно изучать, но применительно к шизофрении самим словом «язык» следует пользоваться с большой осторожностью. Прежде всего потому, что в этом «языке» практически нет означающего, плана выражения, денотативной сферы. Ведь мы только условно отождествляем бред с речью. На самом деле бредящий может вообще ничего не говорить. Он просто что-то видит или слышит, или осязает, чего с точки зрения стоящего рядом «нормального человека» не существует. Шизофреник в своем бреду оперирует чистыми смыслами. Мы не можем себе представить, чтобы вещь была одновременно словом, а предложение – событием, а шизофреник может, потому что в нашем смысле там нет ни вещи, ни слова, он просто галлюцинирует. Второй особенностью шизофренического «языка», производной от первой, является потеря арбитрарности. Если для шизофреника слово «стол» и вещь «стол» – это одно и то же, то они не могут быть не похожими друг на друга, как они непохожи для нас с вами. Тем более что в шизофреническом бреду стол может быть тем же самым, что очки или социализм. Нельзя сказать: стул – это социализм. Но можно сказать: этот больной думает, что стул – это социализм. Именно вследствие этих особенностей шизофренического «языка» бессознательная наррация является симультанной. Шизофреническое предложение «Вбегает мертвый господин» с синтаксической точки зрения вполне стандартно, но с семантической точки зрения – дефектно. Во-первых, мертвецы не бегают, во-вторых, их не называют господами, это обезмодаленные трупы. Как в мистерии Введенского «Кругом возможно Бог»:

Итак, «Вбегает мертвый господин» – это не предложение «нормальной речи». Это шизофреническая бессознательная наррация. Когда мальчик ест мороженое, то это сукцессивное действие, но когда вбегает мертвый господин – это симультанность именно потому, что «так не бывает», это можно только представить себе в воображении, т. е. мгновенно. «Бессознательное сознание» острого психотика – это «Вбегает мертвый господин» в десятой степени, отраженный в бесконечных осколках разбитого зеркала Тролля, которыми запорошены глаза шизофреника. Поэтому он и видит не так, как мы. Он видит бесконечное многообразие мельчайших отраженных друг в друге осколков. Если вспомнить картины шизофреника Босха, то можно приблизительно представить то, о чем здесь говорится. Эти осколки могут, правда, связываться в химерические констелляции «полужуравлей-полукотов», тогда это будет похоже на полотна Дали, – констелляции, где перемешано внутреннее или внешнее, как на картинах Магритта, или «подлинное» (документальное) и вымышленное, как в фильме Сокурова «Скорбное бесчувствие».